Неожиданно раздался негромкий, но настойчивый стук в стекло, и Лис, погружённый в свои тревожные мысли, вздрогнул — кого там ещё принесло? Стук повторился. Пришлось встать и подойти к окну. Прямо на подоконнике сидела маленькая невзрачная птичка — размером с воробья или даже чуть меньше. Её совсем не заинтересовали остатки недоеденных зёрен — она была занята другим: упорно барабанила клювом в стекло. «Весточка», — догадался Лис, скорее распахивая ставни. Хоть они и ждали послания от узников, но его всё равно обдало жаром, а на висках выступил пот. Птичка доверчиво впорхнула в его ладони, и Лис кубарем скатился по лестнице.
— Мам! Она прилетела! Иди сюда, скорее!
Василиса встретила его в дверях. Дыхание у неё тоже сбилось, шаль сползла с одного плеча. Она огляделась — никого из немых прислужниц, к счастью, не было рядом — и шепнула:
— Свирель.
Лису не нужно было объяснять дважды. Он передал птичку-весточку Василисе и, достав из кармана окарину, заиграл. Змейки-кощейки — вездесущие соглядатаи — не должны были ничего увидеть и тем более услышать.
Матушка пересадила птичку на шесток и предложила кусочек хлебного мякиша, но весточка на угощение даже не взглянула. Она встряхнулась, распушив пёрышки, несколько раз щёлкнула клювом и вдруг заговорила приглушённым и вкрадчивым голосом Весьмира:
— Ну здравствуй, родная, сколько лет, сколько зим! Видишь, я слово своё держу, хоть и не сразу вышло вернуться. Прости, что пришлось так долго ждать, но, поверь, не было и дня, чтобы я не засыпал с мыслью о тебе и твоих злоключениях. Ты здорово придумала сына своего к нам послать. Да, не удивляйся — я его сразу узнал. Похож ведь на тебя как две капли воды — твоя кровиночка, не Кощеева. А за холодный приём пусть простит нас: не ведали мы, на чьей стороне княжеские дети, проверить пришлось. Но перейду к главному — я здесь, чтобы вытащить тебя из плена. Ты, наверное, удивишься этим речам: ведь сейчас я и сам узник. Только это ненадолго. Средь Кощеевых прислужников есть верный человек, который только и ждёт знака, чтобы отворить двери нашей темницы. И этот знак подашь ты. В день, когда решишься, после обеда вывеси на окне белый платок. А под покровом ночи дождись нас на стене — там, где мы прощались и я поцеловал тебя, помнишь? В этот раз всё получится, душа моя. Свобода ждёт!
Только закончив говорить, птичка склевала хлебный мякиш и уставилась на Василису немигающими бусинками глаз, словно спрашивала, мол, ну что? Ответ будет?
А мать спрятала лицо в ладонях. Плечи её затряслись, но рыданий не было слышно. Когда же она убрала руки, Лис увидел, что её глаза так и остались сухими. Похоже, за прошедшие годы Василиса уже выплакала все слёзы.
— Слушай и запоминай, вот что нужно передать, — дрогнувшим голосом сказала она птице и вдруг заговорила тепло-тепло: — Здравствуй и ты, ненаглядный мой. Рада была получить твою весточку. Главное, что ты жив-здоров, что же до всего прочего… не след тебе извиняться — ты предо мной не виноват. Сама я решила остаться, сама потом и горе расхлёбывала. Прости за горькую правду, но и нынче не увидать нам друг друга, не обняться на радостях. Кощей посадил меня в башню, откуда нет выхода. Только пташки божьи мимо порхать и могут, а в остальном — ни мне в наш прежний сад спуститься, ни Горынычу сюда не пролететь. Крепко заклятие держит. Так что беги отсель вместе с богатырём, а обо мне забудь. Только Кощей чары снять может, а он этого никогда не сделает — и даже с его смертью заклятие башни не разрушится. Платок вывешу завтра утром, чтобы твой верный человек вас вызволил. Но меня не жди — я навеки пленница, и не видать мне свободы как своих ушей. Но ты, пожалуйста, будь счастлив за нас обоих. Всё, кыш-кыш!
Она взмахнула рукавом, и птичка, обиженно чирикнув, сорвалась с шестка. Шурх — выпорхнула в окно, только её и видели.
Василиса опустилась на подушки — лицо её сделалось каменным — и каким-то чужим — будто неживым — голосом попросила:
— Лис, иди, пожалуйста, к себе. Мне нужно побыть одной.
Что тут поделаешь? Он отнял окарину от губ, послушно вышел и затворил за собой дверь.
Лиса душила злоба: на отца, из-за которого вечно рушились все мечты, на богатыря с чародеем — они что, не могли придумать план получше? — ну и на себя, конечно. Зачем он всё это затеял, а? Мог бы не рассказывать матери о пленниках, не относить хлебный мякиш, из которого Весьмир вылепил птичку-весточку. Да, было бы плохо, но теперь стало ещё хуже. Будто бы поманили Василису огоньком, свободу посулили — а огонёк оказался обманкой — ложной надеждой. Такие только и умеют, что в гиблые места заводить. Ох, правду говорят в Нави: сколько ни делай добра, а всё равно однажды оно злом обернётся.
Только дойдя до своих покоев, он дал волю чувствам — с размаху рассадил кулак о дверной косяк так, что острые щепки брызнули в стороны, и упал ничком в кровать. Облегчать горе слезами он не умел — в детстве получалось, а потом вырос — и как отрезало. Вместо этого Лис щедро рассыпал проклятия, уткнувшись лицом в подушку, а как закончились злые слова, заснул, обессилев. И тут же — словно в прорубь с ледяной водой — ухнул в кошмар. Спасибо Маржане, чтоб ей пусто было!
Во сне над Лисом все смеялись, показывали на него пальцем. Даже стены — и те, казалось, перешёптывались, хихикая. В глазах стояли горькие слёзы, отчего лица насмешников искажались, будто бы в кривом зеркале.
Знакомые с детства голоса выкрикивали колкие оскорбления, и каждое слово ощущалось как удар по губам.
— Пустолайка! — это был рокочущий бас дядьки Ешэ — его завсегда узнаешь. — Толку от тебя…
— Маленькая тупица! — А это Алатана: её визгливые нотки. — Думаешь, любит тебя отец? Как бы не так! Вот увидишь: узнает правду — и прихлопнет тебя как муху. Так что слушайся маму, не перечь. Я лучше знаю, что делать.
— Молчи, даже пикнуть не вздумай, — зло вторил ей Ардан. — А то себя сгубишь, и нас с матерью заодно. Да что там… теперь всё одно — поздно!
Были и незнакомые голоса, вопившие:
— Подделка! Ничтожество! Дрянь!!!
Возле стены, вальяжно привалившись к ней плечом, стоял Мокша. Он ничего не кричал, просто сложил жабьи лапы на толстом брюхе, обтянутом алым сукном, и наблюдал за происходящим. Но Лис-Лютомил откуда-то знал, что всё случилось из-за этого скользкого негодяя. Именно Мокша был виноват в том, что в уши наследника сейчас больно ввинчивались все эти обидные слова:
— Несмышлёха! Брехло позорное!
Но хуже всего, что Кощей тоже был в этой толпе. И его слова, заглушив нестройный хор, прозвучали как смертный приговор:
— У. Меня. Больше. Нет. Сына.
Лис почувствовал стыд Лютомила — такой жгучий, что захотелось облиться холодной водой из ведра. Он отвёл глаза, чтобы ни с кем не встречаться взглядами, — и вдруг увидел в стоявшем неподалёку зеркале своё отражение. Впору было отшатнуться в смятении, но ноги стали ватными и будто бы приросли к полу.
На Лютомиле был девичий наряд. Тонкие руки украшали бесчисленные браслеты, на шее переливалось дорогое гранатовое ожерелье. Голову венчали причудливым образом переплетённые косы, в которых, будто колдовские искры, мерцали шпильки с алмазами.
Хор голосов, наконец-то собравшись воедино, обвиняюще выдохнул:
— Девица!
В этот миг Лиса накрыло волной чужого отчаяния. Он понял, что не в силах больше выносить этого — иначе захлебнётся, словно в водовороте. Сон стал зыбким, лица родичей и замковых домочадцев потускнели: Лис просыпался. В последний миг он вспомнил, зачем пришёл, и рванул — уже не себя, а эту незнакомую девицу с лицом Лютомила — за волосы. Обидчики, словно по команде, превратились в хищных птиц с огромными крючковатыми носами. Стая поднялась под потолок и вся разом набросилась на несчастную, принялась клевать, царапать, метя в глаза и лицо. Лис почувствовал, будто его тело раздирают на части, ощутил особо болезненный тычок в грудь — и проснулся, жадно хватая ртом воздух. Ещё некоторое время он слышал хлопанье мощных крыльев и угрожающий клёкот в ночи, но вскоре всё стихло. Проморгавшись, он понял, что рядом с ним прямо на покрывале сидит Маржана и, потирая кулак, обеспокоенно смотрит ему в лицо.
