Плюхая мокрыми лапами и кряхтя, он выбрался из пруда, встряхнулся, молодцевато пригладил торчавшие на макушке синеватые волосы и с наслаждением потянулся:
— Эх, хорошо-то как! Теплынь! И впрямь весна в самом разгаре. Правильно ты, Лютогор, сделал, что разбудил меня, а то я бы так до конца июня продрых. Зябко у вас в Нави — даже когда лёд сходит, вылезать наружу не хочется. А я никак за зиму похудел?
Он оглядел себя, смахнул несуществующую пылинку с мокрого рукава, одёрнул кафтан и шлёпнулся рядом на землю:
— Ну, выкладывай, зачем пожаловал?
Рядом в траве зашелестели змейки-кощейки — а и ладно, пускай слушают.
Лис придвинулся и как бы невзначай сел на край Мокшиного плаща. Застёжка у того была крепкая — быстро не выпутаешься. Значит, сбежать у старой жабы по мановению ока не выйдет.
— Нет, это ты мне выкладывай, как так вышло, что ты от Кощея — своего великодушного господина — правду скрыл?
— К-к-ква-ква-квакую правду? — Мокша дёрнулся, потянулся перепончатой лапой к застёжке плаща, но Лис только этого и ждал: резвой белкой метнулся вперёд и схватил болотника за нащёчный плавник — так непослушных детей хватают за ухо, застав на месте преступления.
— Хватит юлить! — гаркнул он. — Мне про Лютомила всё известно.
Лис нарочно не стал говорить, что именно он узнал. Надеялся, что Мокша достаточно испугается, чтобы выдать правду, но тот был тоже не промах: захлопал глазищами в таком искреннем непонимании, что бродячие комедианты обзавидовались бы.
— Я не понимаю, княжич… Какой бешеный окунь вас укусил?
— Послушай, — Лис сбавил тон и заговорил вкрадчиво. — Отпираться бессмысленно. Я знаю, что он скрывает. И что ты всё это время покрывал его ложь. По сути, выбор у тебя невелик: либо ты сам идёшь к Кощею и всё рассказываешь, и тогда, возможно, остаёшься жив. Либо правду расскажу я, и тогда уж спуску оба не ждите. Кем хочешь для князя предстать? Врагом коварным али другом — запутавшимся и обманутым? Тебе решать.
Мокша сглотнул, жадно схватил ртом воздух и вдруг заныл:
— Отпусти меня, Лютогорушка, умоляю! Слыхал, не злой ты парень, сердце у тебя милостивое… Зачем тебе старого друга под княжий гнев подводить? Кощей от меня и жабьей косточки не оставит на амулеты! А я тебе ракушку дарил, помнишь? И вот таку-у-усенького в люльке качал!
— Это всё дела прошлые, — отмахнулся Лис, ещё крепче сжимая плавник (ух и острый, как бы не порезаться). — Минули времена, когда меня легко было разжалобить. Я считаю до трёх, а потом мы идём к Кощею. Он всё равно узнает правду — от тебя или от меня.
— Меня заставили молчать! — заверещал Мокша. — Я случайно узнал. Увидел, как Лютомилка в пруду купается. А тишком-нишком уйти не получилось. Споймали старика, застращали…
— Раз!
— Убивец ты окаянный! Всё одно мне помирать — не Кощей в остроге сгноит, так наследничек придушит в тёмном углу. Или Ардан зарежет, как молочного порося.
— Ежели они сами в острог сядут, никто тебя не зарежет. Два!
— А почему ты вообще мне это предлагаешь? — вдруг прищурился хитрый жаб. — Может, у тебя самого и доказательств-то нет?
В его взгляде загорелось торжество, и Лис, не чуя ни малейшего укола совести, соврал:
— Тебя, дурака, спасти пытаюсь. Сам же говорил, не чужие мы люди. Ракушечку вон дарил…
— Без ножа ты меня режешь!
— Три! — свободной рукой Лис перехватил болотника за шкирку и, приподняв в воздух, хорошенько встряхнул. — Ну⁈
Застёжка плаща впилась в бугристую жабью кожу, завязки сдавили шею. Мокша засучил лягушачьими лапами, безуспешно пытаясь нащупать опору, и сдавленно завопил:
— Ладно, я всё расскажу. Сам! Сам, клянусь!!! Только поставь меня на землю!
Лис ослабил хватку, но болотника не выпустил. Ещё чего! Тот с тоской глянул на пруд и вздохнул:
— Зачем тебе всё это, княжич? Сам наследником хочешь сделаться? Ох, не думал, что в твоём сердце эта червоточинка тоже есть: все люди желают власти. Ты так и знай: Лютомилка наша хоть и деваха, а на троне ей самое место. Хватка — ух, щучья! Сомкнёт зубы — вовек не разожмёшь.
— В этом мы с ней оба в отца, — хохотнул Лис.
Он не стал разубеждать Мокшу и говорить, что затеял всё не ради трона. Пусть думает, что хочет. Главное уже прозвучало: даже если болотник сбежит по дороге — змейки-кощейки уже услышали заветное слово и Кощею непременно донесут. Впору было выдохнуть с облегчением: сон-то в руку оказался.
Признаться, в иное время он не стал бы выдавать Лютомила отцу. Зачем? С таким знанием можно было бы легко диктовать наследнику свою волю. Правда, пришлось бы держать ушки на макушке и постоянно ждать удара из засады: Лютомил всё сделал бы, чтобы убрать с пути ненужного свидетеля. Но в нынешней ситуации выбора не было: Кощею следовало узнать правду. Алатану он не пощадит, значит, место княгини по праву получит Василиса. А княгине положено в собственных покоях обитать, не в башне без дверей. Эта привилегия даст ей какую-никакую свободу передвижений и шанс на побег.
— Идём, — он потащил упирающегося Мокшу за собой.
— Прямо сейча-а-ас?
— А чего ждать?
— Так едва рассвело. Кощей ещё почивать изволит!
Лис остановился, приблизил своё лицо к перепуганной жабьей морде и не без удовольствия рявкнул:
— Ничего. Ради такого дела проснётся!
У дверей в Кощеевы покои их остановили две строгие мары — Маржаны среди них не было — и нестройным хором оповестили:
— Князь отсыпаться изволит, беспокоить не велел.
На Лиса это не произвело никакого впечатления. Он шагнул вперёд и с нажимом потребовал:
— Пропустите. Вести не терпят отлагательств.
Бдительные стражницы переглянулись. Похоже, они были в замешательстве. С одной стороны, Кощей, конечно, не велел… а с другой — княжичу вот так запросто не откажешь.
Пока они раздумывали, Лис заорал из-за двери:
— Просыпайся, отец! Беда! Предатель в замке!
Мар тут же как ветром сдуло, а двери сами собой распахнулись — путь был свободен.
Кощей, казалось, не спал — просто лежал с открытыми глазами. Взор был мутным, а взгляд — остановившимся. Лис доселе не видел отца спящим, но слухи ходили, что сон князя тоже был особенным и очень уж напоминал смерть: и без того холодная кожа леденела, руки-ноги деревенели, как у покойника, и даже дыхание останавливалось. Бр-р-р, жутко, наверное, с таким в одной постели проснуться. Особенно ежели не знаешь, что такой мёртвый сон бывает.
— Что за шум? — отец оторвал голову от подушки, моргнул. В чёрные глаза постепенно возвращалась прежняя ясность. — А, Лютогор, ты? И Мокша?
Он нахмурился. На лбу, обтянутом пергаментно-бронзовой кожей, пролегла глубокая борозда.
— Надеюсь, повод стоящий. А не то прокляну обоих, так и знайте. Ишь чего удумали — князя в неурочный час будить.
Тут-то Лис всё и выложил как на духу, периодически толкая Мокшу локтем в бок, чтобы тот поддакивал. Кощей с каждым словом становился всё мрачнее, а потом вдруг резко встал в рост (и как только умудрялся выглядеть грозно даже в ночной одёже?) и зычно рявкнул:
— Собрать всех в тронной зале! Немедленно!
— К-к-квак в тронной зале? З-зачем? — обречённо всквакнул болотник.
Кощей вперил в него злой взгляд:
— Затем, что подобным обвинениям не след оставаться за закрытыми дверьми. Пущай виновные по закону отвечают. А коли сумеют оправдаться, вина падёт на головы обвинителей. Ясно вам? Лютогор, помоги мне одеться.
Лис подал отцу рубаху, жилет с высоким воротом и бархатный кафтан — те самые, что видел в кошмарном сне Лютомила. Вроде бы и не выбирал нарочно, а одёжа будто бы сама в руки прыгнула. Кощей натянул рубаху, поморщился, глядя на мятый чёрный шёлк, и швырнул в сына скомканным спальным халатом, мол, забери это и унеси с глаз долой.
Снаружи началась какая-то беготня, окрики и кряхтение злыдней — те всегда издавали странные звуки, когда особенно усердствовали.
— Посох мне! — скомандовал Кощей, протягивая руку. — Так, а теперь венец.
