— Да, пожалуй, сгодится.
— Тогда забирай на службу, — махнул рукой Кощей. — Пущай трудится в подземельях. Комнатку ей выдай, тряпки, чтобы оделась, как подобает, довольствие назначь. Но на глаза мне пущай более не попадается. Встречу — раздавлю, как клопа, ясно?
Доброгнева, низко поклонившись отцу, молвила:
— Благодарю, княже. Буду служить тебе верой и правдой.
Сейчас они с Кощеем были даже схожи — оба стояли, словно аршин проглотили, и глазами зыркали одинаково — сразу видно: отец и дочь.
— Идём, идём, — дядька Ешэ взял опальную княжну под локоток и увёл с глаз долой.
А Кощей, улыбаясь, повернулся к сыну.
— А вот и для тебя дар, Лютогор. — В его руках возник удивительной красоты серебряный венец из двух переплетённых между собой змей с гранатовыми глазками. Навий князь глянул на свою работу, покачал головой и провёл рукавом над украшением. Змеи тут же превратились в такие же серебряные ветки — кривые и голые, совсем без листьев. Они оплетали большой тёмный гранат и уходили дальше вверх, что придавало венцу некоторую «рогатость», схожую с оленьей.
Кощей ещё немного полюбовался своим творением и лишь потом возложил его на чело Лютогора, молвив:
— Носи с честью. Никто, кроме тебя, не достоин владеть этим даром. Знай, в нём ты почти что непобедим. Ни с коня тебя не собьют, ни в полон не возьмут, ни оглушат, ни заколют исподтишка. Должен же я защитить единственного сына, мою надёжу и опору!
Венец приятно холодил кожу и почти ничего не весил. Наверное, это было единственно возможное проявление отцовской любви, и прежде Лис руку бы отдал на отсечение, чтобы услышать от Кощея такие слова. Но сейчас он лишь порадовался, что венец действительно красив — носить такой будет не стыдно. Ну и что серебряные ветки совсем не натирают лоб.
— Благодарю, отец, — поклонился он.
— Цыц! На этом не закончены мои милости. Отправишься на войну вместо Ардана. Я сам тебя наставлять буду. Вместе войска поведём, рука об руку встанем — и завоюем наконец-то Дивье царство.
Толпа одобрительно загудела, кто-то даже захлопал в ладоши. А Лис, хоть и не хотел сражаться, мог только кивать да поддакивать. Мол, как скажешь, батюшка.
— Так, ну а теперь ты, — Кощей, потирая ладони, повернулся к Мокше.
Несчастный болотник сжался от ужаса. Наверняка он превратился бы в муху, если бы мог.
— А что я? — булькнул он.
— Ты сказал правду и заслуживаешь награды. Однако ты должен был сказать её гораздо раньше, и за это я должен тебя наказать.
— Пощади, княже! — охнул Мокша, падая на колени. — Я же всегда был за тебя! Скольких девиц тебе сосватать помог? И прудик щедро дарованный в чистоте да порядке содержал. И наследника твоего на коленочках нянькал, вон даже ракушку ему подарил, он подтвердит!
Кощей, усмехнувшись, щёлкнул пальцами. Миг — и Мокша съёжился, словно усох. Одёжа упала на пол, а из рукава кафтана выбралась обычная жаба. Довольно-таки большая, но в целом более ничем не примечательная.
— Скачи в Дивье царство, — напутствовал её навий князь. — Скажи им, что я иду за победой и ни перед чем не остановлюсь! После этого обретёшь прежний облик.
Жаба жалобно заквакала, но Кощей нетерпеливо отмахнулся:
— Может, и убьют тебя дивьи люди. А может, помилуют. Пущай судьба сама решает. Но знай: коли не допрыгаешь до царя Ратибора и не передашь ему мои слова — век тебе в лягухах ходить.
С этими словами он подобрал жабу и, усмехнувшись, выкинул её в окно.
Лис равнодушно проследил за полётом бедняги Мокши и лишь потом перевёл взгляд на Василисину башню — время близилось к обеду, но, по счастью, мать ещё не успела вывесить белый платок. Уф! Он успел, справился. Похоже, им с Василисой наконец-то улыбнулась удача!
Глава двадцать первая
Залог верности
Вопреки ожиданиям Лиса, Василиса всем этим новостям оказалась ничуть не рада: губы поджала и вздохнула горько-горько:
— Ох, сынок, зря ты всё это затеял…
— Ничего не зря! — Сердце в тот же миг сжалось от обиды. — Вот увидишь, с минуты на минуту сюда отец заявится и предложит тебе княгиней стать. Соглашайся! Помнится, ради сестры ты готова была солгать. Вот солги теперь ради себя!
Мать покачала головой:
— Не в этом дело. Уж сколько раз я тут лгала и изворачивалась — не счесть. Иначе не выжила бы. Меня другое волнует: когда ты у меня изменился? Такие интриги плести научился, что самому Кощею впору тобой гордиться…
— Пускай погордится до поры, — нарочито беспечно отозвался Лис. Слова Василисы его, конечно, задели, но он старался не подавать виду. — Когда опомнится, мы уж далеко отсюда будем.
— Не радуйся раньше времени, — шикнула на него мать. — Не я ли говорила тебе, что на чужом несчастье счастья не построишь? А тебе, я гляжу, весело? Ох, не пришлось бы потом плакать… Бог всё видит, его не проведёшь.
Вот тут Лису стало до того обидно, что он даже голос на мать осмелился повысить:
— И где же был твой бог, когда тебя Кощей против воли унёс в Навь? Или когда Елицу убили и злыдницей сделали? Или когда Марьяну обрекли на бесконечные муки похуже смерти?
Опомнившись, Лис прикусил язык, но было уже поздно.
— Постой! — ахнула Василиса. — Неужто Марьяна ещё жива? И ты молчал? А ну-ка, рассказывай без утайки всё, что знаешь.
Тут уж хочешь — не хочешь, пришлось сознаваться.
— В подземельях её держат, — буркнул он, отводя взгляд. — Сам не видел. Рассказывали.
В глазах матери вновь загорелась надежда. Лису было почти больно на это смотреть, но всё же он счёл за должное предупредить:
— Годы мучений даром не прошли. Говорят, её уже не спасти, и нужно хорошенько подумать, прежде…
— Молчи! — Василиса замотала головой. — Не хочу ничего слышать! Главное, что она жива, — остальное не важно. Я выпрошу у Кощея помилование для Марьяны — уж не знаю как, но выпрошу.
— Ну, ма-ам! — Лис закатил глаза.
— Что ты мне «мамкаешь»? — Василиса вскочила, уперев руки в бока. Ну всё, теперь её точно не переупрямишь. — Давай уж, признавайся, что ты ещё от меня скрывал?
— Ни-че-го, — процедил он сквозь зубы. И, чтобы совсем уж не лгать в глаза, добавил: — Ничего из того, что тебе следовало бы знать.
— Ах вот как!
— Да, так! — Ярость вскипела бурно, как молоко в котле: того и гляди перехлестнёт через край. — Или я должен обо всём отчитываться? Куда ходил, с кем и о чём беседовал, с какой девицей сегодня рассвет встречал?
— Сдались мне твои девицы, — фыркнула Василиса. — Знаю, знаю, ты уже взрослый и не хочешь, чтобы мама всё за тебя решала. Но по какому праву ты решаешь за меня, да ещё и других в это впутываешь?
Лис выпрямил спину, невольно подражая отцовской осанке.
— Они этого заслуживали. Что, думаешь, Алатана не воспользовалась бы возможностью убрать с дороги нас обоих? Я просто успел первым. Да что ты плачешь? Тебе её жалко, что ли? Или этого мерзавца Ардана, который тебя чуть с башни не скинул? Или княжну-обманщицу? Меня они, между прочим, не раз убить пытались, и…
Он осёкся, потому что мать вдруг шагнула к нему и, обняв крепко-крепко, молвила:
— Мне грустно, сынок. Ты ведь раньше таким не был. Что с тобой Навь проклятущая сделала?.. В одном ты прав: бежать отсюда надо. Ради нас обоих.
Лис с облегчением выдохнул. Уф! Всё-таки уговорил. Надо же!
Он обнял Василису в ответ и, уткнувшись носом в её пахнущие полынью волосы, прошептал:
— Люблю тебя, мам…
И в этот момент дверь с грохотом распахнулась — на пороге возник Кощей. Увидев такую идиллию, он хмыкнул.
— Приятно видеть семейное единение. Давненько мы с тобой не встречались, Василиса.
— Давненько, Кощеюшка… — Мать, конечно, улыбнулась, но Лис слишком хорошо её знал, чтобы не услышать в этих словах истинный подтекст: «И век бы тебя не видать, окаянного».
— Как поживаешь? Не соскучилась по мне?
— Соскучилась, Кощеюшка, — Василиса, вздохнув, отстранилась от сына. — Лис, иди к себе. Нам с твоим отцом с глазу на глаз потолковать надобно.
