Как только она принялась оправдываться, слёзы из глаз полились ещё пуще, и Никифор, покачав головой, протянул ей платок:
– Ну-ну, успокойся. Я ж тебя не ругаю, просто ворчу по-стариковски. Чаво у тебя приключилось, хозяюшка?
– Да всё как-то по-дурацки! – Она высморкалась в платок. – Танюшку я не нашла, только зря по жаре бегала. Теперь вот нос болит и плечи. И ещё, когда назад шла, баба Лиза в меня помоями плеснула. Такое хорошее настроение с утра было, а теперь…
Вот говорят, что жаловаться вроде как нехорошо, но Тайка жаловалась и понимала, что с каждым сказанным словом ей становится на самую капельку легче. Только всё равно немного совестно: вон Никифор явно в добром расположении духа был, ходил, напевая, улыбался, а теперь насупился:
– Чавой-то баба Лиза не права… Случайно плеснула али нарочно?
– Не знаю. Случайно, наверное. Она и сама испугалась будто бы. Но вместо того, чтобы извиниться, наорала. – От обиды Тайка закусила губу.
– А ты чаво?
– Да промолчала. Не было у меня сил с ней ругаться, сжала зубы и побежала домой ещё быстрее. Ой… Гриня, ты всё ещё тут?
Она только сейчас заметила, что гость не ушёл. Леший сидел за столом и смотрел на неё грустными синими глазами:
– Мне лучше уйти, да?
– Нет, что ты! Всё в порядке. – Тайка сглотнула слёзы. – Ты же знаешь, я тебе всегда рада. Извини за всё это…
– Да ладн… – вздохнул Гриня. – Всё путём.
Это прозвучало так печально, что Тайка вмиг поняла: всё далеко не «путём». Похоже, не у неё одной выдался тяжёлый день…
Рядом с лешим прямо на кухонном столе восседал Пушок и постанывал над вазочкой с пряниками. Вся его морда была в крошках.
– А у меня тоже всё плохо! – мявкнул он.
– Что, пряники больше в брюхо не лезут? – проворчала Тайка, снимая кроссовки.
Коловерша одарил её возмущённым взглядом и надул щёки:
– Живот у меня болит.
– А потому что меньше надо жрать всякую гадость!
Ну вот, теперь Пушок нахохлился ещё больше, отвернулся к окошку, возмущённо взмахнув крыльями… Хлоп! Вазочка с пряниками упала на пол, тонкое стекло разлетелось вдребезги.
– Вот я щас тебе по заднице, гад пернатый! – Тайка схватилась было за полотенце, но тут же, опомнившись, опустила руку. – Пушочек, прости. Не понимаю, чего я взъелась? Пёс с ней, с вазочкой, она всё равно старая была и мне не нравилась. А осколки сейчас уберём.
Отбросив полотенце, едва не ставшее орудием несправедливой кары, она взялась за совок и веник. Пушок больше не вжимал голову в плечи, но взгляд его остался мрачен. Пока Тайка убирала осколки, Никифор принёс коловерше стакан воды и таблетку:
– На-ка, выпей. Полегшает.
А потом нырнул под стол к Тайке и шепнул:
– Ой, неловко вышло. Пушок-то наш с Гринькой тока што поцапались, потому и сидели такие смурные.
– А они-то чего не поделили? – так же шёпотом спросила Тайка, сметая осколки.
– Да, понимашь, когда лесавки ушли, Гриня начал своими печалями делиться, а Пушок расфыркался, дескать, не проблемы это вовсе, а пустяки. Ну а дальше слово за слово…
– М-да, плохо дело… – Выпрямившись, Тайка ссыпала осколки вазочки в мусорное ведро, заботливо подставленное домовым. – Может, это кикимора-раздорка от Лёхи к нам переползла?
Никифор пожал плечами, а леший снова вздохнул, да так тяжко, что Тайке ничего не оставалось делать, кроме как сесть напротив и, подперев подбородок ладонями, спросить:
– Ну, рассказывай давай: что там у тебя ещё, кроме пожаров?
– Да будь проклят тот день, когда я завёл этот «Телеграм», будь он неладен! – заныл Гриня.
Вот это новости! Тайка всплеснула руками:
– Эй, ты чего?! Ещё недавно же так радовался! И подписчиков у тебя там были тыщи, и лайков сотни. Что не так-то?
Признаться, она даже немного завидовала Грине. Ну кто бы мог подумать, что леший без труда разберётся в человеческих соцсетях, да ещё и станет таким популярным? У неё самой на все странички только одноклассники были подписаны, ну и мама, конечно…
– Всё не так. – Гриня поскрёб в пшеничной бороде и глянул на неё глазами побитого щеночка. – Ты только глянь, что они мне пишут! Говорят, я жирный!
– Да где же ты жирный?! – вытаращилась на него Тайка. – У тебя вон какие мышцы накачанные и плечи широкие.
– А ещё говорят, мол, дурак я. И урод… – всхлипнул Гриня.
И тут до Тайки дошло. Похоже, леший впервые в жизни столкнулся с сетевыми троллями.
– Надеюсь, ты им не отвечал?
– Ещё чего! Разумеется, ответил. Говорю, кто обзывается, тот сам так и называется. И по матушке припечатал.
– Дай угадаю: а потом вы устроили скандал на сто комментов?
– Сто двадцать восемь… – Гриня опустил виноватый взгляд. – Что мне делать, ведьмушка? Они, вишь ты, друзей привели. Житья мне теперича нету. Хотел лесавок на них натравить, а эти негодяйки – представь себе – отказались вступиться. Сказали: ну их, людишек мерзких и ентернеты с техникой, не разбираемся мы. Так что с лесавками мы тож разругались. И помирились вот только надысь, когда они в беду попали. И то потому, что совестно мне стало. Мой лес – значит, и пожары в ём моя ответственность…
– Дай сюда телефон, – протянула руку Тайка. – С троллями не нужно разговаривать. Они приходят, чтобы нарочно тебя обидеть и самоутвердиться за твой счёт. Поэтому обидные комментарии стираем, обидчика – в бан.
– В жбан?! – обрадовался леший, потирая широкие ладони. – Это я могу! И в тыкву тоже прописать желаю!
– Не в жбан, а в бан. – Впервые после всех своих неудач девушка улыбнулась. – Просто запрещаем им писать тебе гадости. Раз – и всё.
– А разве так можно?
– Почему нет? Вот представь, что в твой лес зашёл какой-нибудь турист. И вместо того, чтобы собирать грибы да ягоды, начал поджигать траву, ломать молодые деревца и раскидывать повсюду мусор. Что ты сделаешь?
– Ну, пугну его, чтобы неповадно было.
– Допустим. А если не помогло?
– Ещё раз пугну.
Леший, похоже, не понимал, чего Тайка от него хочет.
– А конечная-то цель твоих пугалок какая?
– Да шоб энтот турист либо вёл себя прилично, либо вообще в чащу впредь зайти боялся. Неча тут шляться и пакостничать!
– Вот именно. – Она с облегчением выдохнула. – Твоя страница – это как твой лес, понимаешь? Кто с недобрыми намерениями явился – пусть уходит.
– По-о-онял! – Гриня просветлел лицом и вырвал телефон из рук Тайки. – Ща я им всем в жбан! Мой лес – мои правила!
– Кстати, я тут тоже кое-что понял, – встрепенулся Никифор. – Энто не раздорка, а злобушки-воробушки виноваты!
– Кто?!
Тайка, Пушок и Гриня сказали это хором. На домового уставились три пары недоумевающих глаз.
– Эх, молодёжь! Всему-то вас учить надо! – Никифор потёр руки: уж очень он любил порой понаставничать. – Энто бабке Таисье ещё ейная бабка рассказывала – живут на свете такие птички: на вид вроде как воробьи, только пером черны. А глаза горят, аки уголёчки алые. Налетит такая стая, прыгает, чирикает, потешается. Посвист их человечьему уху не слышен, а на нервы действует, аки металлом по стеклу. И начинает ярость в душе закипать. А коли на улицу выйдешь да, божечки не приведи, в помёт ихний вступишь – тут вообще злоба начинает через край перехлёстывать и переть, будто каша из котла. Рот сам собой раскрывается, говорит слова обидные, умножает яд и передаёт дальше. А злобушки-воробушки и рады: ещё пуще чирикают, людским гневом насыщаясь. Может, и жара – тоже их рук дело. Ой, то есть крыльев.
Тайка сперва хотела сказать, что ничего подобного в бабкиной тетрадке не значилось, а потом припомнила страницу, на которую, судя по пятнам, компот какой-то пролили. Вот чернила и растеклись. Небось, там про злобушков-воробушков и было написано.
А Пушок вдруг пристально уставился за окно. Его уши встали торчком, коловерша сосредоточенно завилял охвостьем, перебирая задними лапами и явно готовясь к прыжку.
– Тая! Они там!
– Кто?
Тайка на всякий случай протёрла глаза, но ничего не увидела.
