Волшебный мир людей назывался Дивнозёрьем. Пушок не сразу запомнил это мудрёное слово, но, выучив, понял, что не забудет уже никогда. Как же много здесь оказалось чудес! Не то что дома.
Однажды он таки нашёл настоящую земляничную поляну (ага, значит, бывает!), наелся до отвала сладких ягод и вдруг, вспомнив маму, папу, старейшину Каштана и даже несносную серую Тучку, затосковал.
Интересно, как там поживают сородичи? Надо бы их навестить, рассказать о своих приключениях. То-то все удивятся!
Пушок немедленно принялся воплощать планы в жизнь: утащил у бабки Веданы полотняную суму, набил её доверху спелой земляникой и, кряхтя от натуги, полетел в сторону вязового дупла. Он ничуть не сомневался, что найдёт родное гнездовье целым и невредимым: ведь во всех историях, которые Пушок слышал раньше, добро всегда побеждало зло. Коловерши были хорошими ребятами, а жар-птицы – плохими. Нетрудно угадать, кто выигрывал!
* * *
На той стороне его ждало горькое разочарование. Не то что родного гнездовья – вокруг даже леса-то толком не было. Так, три чахлые берёзки… В лицо дохнуло небывалым холодом, а внизу вместо мягкой зелёной травы показалось что-то белое и скользкое. Нежные подушечки лап вмиг заныли на ветру, и Пушок от неожиданности выронил суму. Алые ягоды раскатились по белому, будто капли крови испачкали чистую простынь.
Пушок камнем упал в сугроб, задрал голову и тихонечко заплакал, сетуя на жизнь. Серое безжизненное небо не ответило. Казалось, из мира начисто исчезли все краски и теперь так будет всегда. Это было довольно жутко!
Напрасно он летал кругами, плакал и звал сородичей – никто так и не откликнулся. Пушок подумал: наверное, это конец – мир, где он родился, превратился в безжизненную белую пустыню. Враги сперва выжгли его дотла, а затем заморозили…
Оставался лишь один путь: снова нырнуть в вязовое дупло, а там – будь что будет!
Поникший и промокший до костей, он вернулся к бабке Ведане, волоча за собой подранную сумку с мороженой земляникой на дне.
– Ох ты ж! – всплеснула руками старая колдунья. – Где ж тебя черти носили, окаянного!
Она завернула продрогшего Пушка в полотенце, насухо вытерла и усадила на печку. К счастью, коловерша быстро отогрелся и даже умудрился не заболеть, разве что чихнул пару раз. Вот только внутри у него как будто что-то замёрзло – и не отогрелось, несмотря на очень жаркое лето.
* * *
В следующий раз Пушок увидел белые хлопья, падающие с серого неба, уже зимой и ужасно испугался, подумав, что Дивнозёрье теперь тоже превратится в белую пустыню.
Хорошо, что бабка Ведана, разглядев в его глазах страх, поспешила успокоить взволнованного коловершу:
– Это всего лишь снег, дурачок! Зимушка-зима настала. Можно на санях кататься, в проруби купаться да песни петь. Вот только самой главной запевалы у нас нынче не будет… Эх, выдали Василисушку замуж. Осиротела бабка.
Пушок сперва ничего не понял. Он, разумеется, знал, что люди тоже женятся, как и коловерши. Заводят гнёзда, деток. Но старая ведьма говорила о свадьбе так, словно в этом было что-то плохое…
Позже он догадался: бабка жила на свете одна-одинёшенька, ни сыновей, ни дочерей, ни внуков с внучками – никого у неё не было. А Василисушка хоть и не родня ей была, любила её Ведана, как свою кровиночку. Вот только родители, видать, не захотели, чтобы их доченька любимая ведьмой стала, потому и просватали её куда-то в дальние края.
Тогда Пушок решил, что обязательно отыщет бабке другую ученицу, чтобы было кому колдовское ремесло передать. А то негоже чудесному миру дивнозёрскому остаться без ведьмы-хранительницы.
Этим он решил заняться по весне, когда девки весну закликать начнут. Можно будет присмотреться, выбрать кого-нибудь посмышлёнее да поголосистее.
Пока же он каждый вечер сворачивался калачиком на коленях у старой ведьмы и мурлыкал себе под нос песенку, которую в детстве слышал от матери:
– Те, что были прежде врозь, встанут заодно – может, повстречаться нам было суждено? С давних пор на том стоит наше волшебство: друг спасёт тебя, а ты выручишь его.
Ведана не понимала ни слова, но всё равно обнимала коловершу обеими руками; иногда плакала, зарываясь морщинистой щекой в густую рыжую шерсть, и всё приговаривала:
– Главное – дождаться весны, Пушочек. Доживём до тёплого солнышка – а дальше полегче будет. Может, даст бог, ещё свидимся с Василисушкой.
Пушок мурлыкал песню так громко, как только мог. Он не знал иного способа сказать, что им с бабкой Веданой больше никогда не будет одиноко, потому что теперь они есть друг у друга. Ведь правда?
Новая ученица вскоре нашлась. Звали её Златой, и была она сестрой Василисы. От неё-то и пошёл род хранительниц Дивнозёрья. После её дочка Прасковья ведьмой стала, да так и пошло от матери к дочери. Наталия, Варвара, Антонина – и Таисия-старшая. Дальше настала очередь Аннушки, да не срослось. Тут мог бы быть сказочке конец, но, к счастью для всего Дивнозёрья, появилась на свет Таисья-младшая. А Пушок с каждой из этих ведьм хлеб-соль ел, чай пил да сладким вишнёвым вареньем закусывал.
* * *
– Сколько же тебе пришлось пережить! – охнул Никифор. – Прости, не буду тебя больше балбесом величать.
– Да я не обижаюсь. – Пушок слез с кастрюли и вернулся за стол. – Знаю же, что ты это любя.
А Тайка поджала губы:
– Мы должны поговорить с мамой все вместе. Раз уж она здесь. Вот только пусть вернётся из магазина.
– Нет-нет! – замахал руками домовой. – А вдруг хуже сделаем?
Но девушка была настроена решительно:
– Нет ничего хуже, чем копить обиды. Они отдаляют людей друг от друга. И даже самые родные-близкие могут стать чужими, если не будут говорить начистоту. Да, это сложно. Но потом всем полегчает, я уверена.
– А я и не заметил, как ты выросла, хозяюшка. – Никифору пришлось встать на табурет, чтобы погладить её по волосам.
– Ничего я не выросла, – буркнула Тайка. – Внутри – всё та же маленькая обиженная девочка, которую мама отдала бабушке на воспитание. Наверное, я тоже могу рассказать вам одну сказку. Хотите?
– Конечно!
Никифор с Пушком сказали это хором. На неё уставилось две пары внимательных глаз. Коловерша даже пряник грызть перестал, а значит, для него это было и впрямь важно.
Тайка расплылась в улыбке. Друзья, которые готовы тебя выслушать и утешить, – не это ли настоящее волшебство?
Наконец-то она чувствовала в себе силы поделиться тем, что ещё никому не рассказывала.
* * *
– Ведьмина внучка!
– Кикимора!
– Врушка-Таюшка!
Тайка шла по школьному коридору, сжимая кулаки. Ох, хоть бы не зареветь. Они ведь только этого и ждут. Как же плохо быть самой младшей в классе…
Сперва её дёргали за косички, дразнили «конопатой» и «жердью» – в начальной школе она и правда была выше всех. Сейчас остальные девочки её переросли, и обидчикам пришлось изобретать новые прозвища. Например, «швабра» – потому что тощая. Это всё Илюха Серов придумывал, главный зачинщик.
Одна Юлька её понимала – потому что ей самой от Серова доставалось то за пухлые щёки, то за те же веснушки. Но, когда Тайка предложила ей: давай, мол, объединимся и всем покажем, – соседка по парте втянула голову в плечи и отсела.
А на следующей перемене из толпы насмешников раздался и её тоненький голосок:
– Дурилка конопатая, мухами засиженная!
Тайка догнала её на обратном пути из школы:
– За что ты со мной так?
Но Юлька буркнула что-то невнятное и ускорила шаг. Предательница!
Тайка не помнила, как дошла до дома, и там уж дала волю слезам – тайком, в курятнике, чтобы бабушка не видела. А то пойдёт разбираться в школу, учительница потом отругает ребят, а те начнут ещё пуще издеваться. У Юльки так и вышло…
Но страшнее будет, если не пойдёт. Пожмёт плечами, скажет: пустяки, дело житейское. Ей ведь и самой от односельчан достаётся. Тайка не раз наблюдала, как люди просят ключ от сарая найти или поколдовать, чтобы корова легко отелилась, а сами потом через плечо сплёвывают и фигу складывают – типа, от сглаза. Больно надо бабушке их сглазивать… сглаживать? Заколдовывать, в общем.
