Тайна проклятого рода - Кипренская Ольга

Кате сразу привиделся жених.  Ну а кто еще?

Ей было всего-то шестнадцать лет, и, несмотря на свой «дикий», по словам мадам Фонтанель, характер, как и все юные девушки, она мечтала о любви. Тем более, с такой-то маменькой-писательницей!

Жених привиделся красивый. Она потом долго не могла решить – блондин аль брюнет? С глазами какого цвета?

Из достойного рода… А как иначе?

И она принялась его ждать, с томленьем в сердце и с мечтаньями перед сном.

Когда пансионерки достигали возраста в семнадцать лет, мадам Фонтанель выпускала таких подопечных прогуляться, по набережной ли, или вот, в Летнем саду. Под присмотром наставниц, разумеется.

К тому моменту Катеньке порядком поднадоело ждать жениха, и она сама начала выглядывать его по сторонам, ожидая, когда любовь, о которой так много говорили товарки, наконец, придет к ней…

С любовью как-то вот не задавалось.

На дочку писательницы Волошиной чаще всего глазели издалека. Бывало, конечно, кто-то подкупал прислугу, чтобы передать записку или букет.

Мадам Фонтанель такие вольности, как ни странно, изредка дозволяла. Она считала, что в современном мире девице положено знать больше, чем было принято раньше. Хотя бы не шарахаться от мужчин и не бояться толп праздных людей, как смолянки.

Содержательница пансиона здраво рассуждала, что жизнь вносит свои коррективы и манеры манерами, но есть и разумный предел. И в семнадцать у Катерины появилась маленькая тайна, от которой сладко замирало сердце.

Глава 4

Тайну звали Николя. Николенька… Княжич Вяземский.

Все завязалось как-то само собой, просто и естественно. Однажды вечером одна из мадам-наставниц, в чью обязанность входило надзирать за дортуарами и ученицами во внеучебные часы, криво улыбаясь, принесла коробку шоколадных конфет, упакованных в настоящие кружева и записочку, что лакомство сие – “для прекрасной мадемуазель Волошиной”.

Подписи записочка не содержала.

Ни записочка, ни конфеты никого не удивили. Только Ржищева, с возрастом ставшая самой практичной изо всех, вполголоса заметила, что на этот раз больно хороши кружева для мелкого выражения почтения. То ли неведомый поклонник был богат, то ли безумен. А, может, то и другое разом. Как говорится, одно другое совсем не исключает, а иногда и способствует.

Версию о влюбленности Настя отметала сразу, как нежизненную, несостоятельную и в её картину мира не укладывающуюся. Папенька-сахарозаводчик таким деловым ее подходом к жизни мог гордиться. И гордился, тайком только жалея, что Анастасия была дочерью, а не сыном, и дело семейное продолжить не могла.

Такое сожаление, впрочем, не мешало ему подыскивать покладистого зятя, чтобы и с капитальцем, и тестю не перечил, и жену слушал. И работал на тестевом предприятии усердненько.

Ржищев полагал себя человеком прогрессивным, во главу угла ставил сначала дело, а потом уже традиции. Есть у дочери хватка, значит, так тому и быть, а мужа и неперечливого найти недолго. С таким-то приданным. Все капиталу на пользу.

Да и сама Катенька не отнеслась к подарку особо внимательно. Ну, конфеты и конфеты, сколько их было! Иногда по нескольку презентов в день. Даже, порой, ревность колола, что не ей это не дарят, совсем не ей. Увидев как-то раз в одной записке фразу “передавайте маменьке мое глубочайшее почтение”, Катерина прорыдала весь вечер, под нестройный хор успокаивающих ее подруг.

Но конфетами дело не ограничилось. На следующий день мадам, улыбаясь еще более кривобоко (по мнению самой мадам это выглядело как таинственная улыбка, но воспитанницы улыбку трактовали как паралич лицевого нерва), принесла изящный букетик фиалок с очередной запиской. В послании говорилось, что составитель его так ранен красотой Екатерины, случайно увиденной на прогулке в городском саду, что кушать не сможет, если не увидит любовь всей свой жизни. Дальше шло про стрелы Купидона, муки Париса и красоту Дианы. Подписана записка была именем Николя.

– Здесь в записке ошибки. – Сказала тогда заглянувшая через плечо Ржищева.

– Какие?  – Не то, чтобы послание как-то глубоко восхитило Екатерину, все получаемые ею remarques были на один манер, но что-то заставило отложить его в сторону, а не бросить в камин, как ненужный и компрометирующий мусор.

– Фактологическая, орфографическая и “неуд” по истории искусств. – Ехидно пояснила дочка сахаропромышленника, наглядно продемонстрировав, что все эти годы мадмуазель Фонтанель не просто так получала плату за ее обучение.

– Ах, Тесси, на тебя не угодишь! – Отмахнулась Волошина, неожиданно чуть-чуть обидевшись за поклонника. Эта обида была…Немного странной. С одной стороны, Катенька признавала, что практичная будущая сахарозаводчица права. Но маменька в своих романах писала, что в любом выражении чувств главное не математическая точность, а сами чувства. И, учитывая, сколь многие дамы с нею соглашались, была права.

– А мне и не надо угождать, – дернула плечами непробиваемая Анастасия. – Мне надо, чтобы точно, конкретно, и с цифрами, а не Парисы с Дианами.

Екатерина мысленно с ней сначала согласилась, потом не согласилась, потом снова согласилась и в таком вот расстройстве и смятении чувств провела весь вечер.

А записочки от Николя начали приходить одна за другой и каждая, непременно с небольшим, но весомым презентом. В некоторые дни мадам приносила по две или три записки, пугая девушек повышенной загадочностью на лице.

 Внимание…Льстило.

Со временем она стала ждать очередной комплимент, завернутый в цветную, приятно шуршащую тишью. Сердце сладко замирало от признаний, и даже вредина Ржищева попритихла. Катя сама не заметила, как прониклась к неизвестному теплыми чувствами.

Потом записки враз оборвались и наступила тишина. Девушка не находила себе места, корила за попытки соблюдать приличия и холодность, за то, что слова приятельницы – явно недобрые! – могли разрушить счастье, по ночам тихонько плакала в подушку.

 Молчанье продолжалось две недели, потом таинственный Николя сообщил, что больше он не может бороться с собой и откроется ей в это воскресенье в Летнем саду, во время традиционной прогулки воспитанниц.

Еще никогда Катенька не собиралась в сад с такой тщательностью, еще никогда так не укладывала непослушные локоны в затейливую прическу и не подбирала кружевные манжеты. Она сама не могла понять, почему становится так сладко – тоскливо и почему её вдруг тянет к человеку, которого она и в глаза не видела.

На прогулке вся извелась, оглядываясь по сторонам и стараясь при этом выглядеть пристойно. Наконец, мадам Шавель (еще до того, как стала наставницей, бывшая Прасковьей Щавелевой), отвела ее в сторону и подсунула под нос щедро сдобренные лавандой нюхательные соли.

– Дитя мое, вы слишком бледны. И, несомненно, чем-то расстроены. Я попрошу немедля вернуть вас в стены пансиона и показать доктору! В конце концов, ваше здоровье… – Начала она.

В этот как раз момент словно из-под земли вырос статный дворянин в мундире Кавалергардского полка Ее Величества Государыни Императрицы, и протянул остолбеневшей Катерине уже знакомый изящный букетик фиалок.

– Позвольте представиться, Николай, князь Вяземский, – приятным баритоном сообщил он. – К моему величайшему сожалению, не смог найти никого, кто бы смог нас познакомить должным образом, но смею заверить, смелость представиться самому я себе позволил только от полного отчаяния сим прискорбным обстоятельством…Разрешите вас сопровождать на этой прогулке?

– Мерси, – едва слышно пролепетала Екатерина, чувствуя, как щеки заливает непрощенный румянец.

– Ваше сиятельство! – Ахнула мадам и, тут же взяв себя в руки, чопорно добавила: – Вы можете пойти подле нас, мадемуазель неважно себя чувствует.

– Я уверен, свежий воздух пойдет мадемуазель на пользу. – Изящно поклонился Николя и деликатно отстал на два шага.

 Катерина и сама не поняла, что произошло. Земля ушла из-под ног, а сердце, казалось, стало пропускать удары. Князь Вяземский! Представитель старейшей фамилии, не растерявшей ни богатства, ни влияния.