Тайна проклятого рода - Кипренская Ольга

– Не надо в колодце, доставать тяжко будет, да и воду попортишь, – Поморщилась та.

Обе они снова замолчали. В кабинете тишина установилась тягучая, будто кисель. Даже ходики, и то, казалось, затикали тише.

– Ехать тебе в Петербург надо, Катенька, – нарушила Милослава молчание. – И замуж надо.

– В Петербург поеду, а замуж не хочу.

– Ну я ж не неволю… – вновь горестно вздохнула тётушка. – А муж нужен. Вон, намедни купец Веретенников нас зерном обмануть пытался, лежалое продать хотел. Всё потому, что мужика в доме нет. Был бы мужик – разве он бы решился? – Рассудила она.

– Мошенник ваш Веретенников, и зерно он завсегда дурное всем продаёт. И от Ванюшки этого толку не будет, думаете, он в зерне разбирается, тётя? – Возмутилась Катя. – Да он же у маменьки совсем блажной, под каблуком ходит. Оно сразу видать, то ли из колыбельки роняли, то ли по голове, может, били. Такого мужа и в обществе-то срам показать! Дурак ведь дураком! – Припомнила она его штаны со штрипками.

– А ты у меня больно умная стала, – рассердилась тётушка, и они вновь замолчали.

Из гостиной донёсся бой больших напольных часов, отсчитывавших полночь. С последним ударом ветер откуда-то издалека занёс в открытое окно тоскливый вой.

– Ишь, и вправду волки, – удивилась Катерина.

– К нам не зайдут, к нам волкам путь заказан, – успокоила её тётушка, и голос её звучал вовсе не мягко, а на редкость уверенно.

А девушка припомнила – и вправду, в Малых Шарпенуазах хищники даже по зиме не озоровали. Не таскали кур, не пугали собак, не забирались по снегу в тёплые сараи, вырезая всех их обитателей, порой – ради игры.

– Вот только я поехать-то в Петербург не смогу, – добавила Милослава. – Возраст уже, да и сил не хватит. Сосипатру Осиповну попрошу сопроводить.

Катя, услышав это, немедленно набрала в грудь воздуха побольше и рот открыла, собираясь возражать.

– Да не спорь ты, – немедленно оборвала её тётушка, не дав даже слова вымолвить. – Свататься-то они всё равно будут, а одной ехать тебе невместно. Мало ли… Так пусть хоть какая польза будет. А там, глядишь, может, присмотришься к Ванечке, да и сама передумаешь. Может, и хорошо, что он дурак да под пяткой у маменьки сейчас. Ночная кукушка дневную всегда перекукует, вот и будет у тебя под пяткой.

Катя фыркнула, представив себя в ночном чепце – непременно с большими гофрированными оборками, и в розовом стеганом тётушкином халате, поизносившемся до дыр, но тщательно латанном, так как был халат тёплым да уютным, со свечкой в руке, наклонившейся над спящим Ванюшкой Земцовым и говорящей ему на ухо «ку-ку».

– Вот, всё бы вам, тётушка, шутки шутить… – укорила она Милославу. А потом решилась признаться, что тянуло её с момента появления письма: – Я надеялась, что маменька жива. Что как в романах её, память, может, потеряла. Или украл её какой злодей, но сбежала да прячется, не знает, как весточку подать.

Тётушка молча обняла её второй рукой, потянула на себя, прижала голову к плечу, поглаживая волосы.

– Так, а что нам ещё остаётся, только шутки шутить, – забормотала она. – Умерших, Катенька, нельзя держать, отпускать надобно, им покою хочется. Коль были бы что Штефан, что Лизонька живы, неужто бы мы с тобой не почуяли? Они б и сами оковы поломали, двери железные выломали, друг друга бы нашли, да домой пришли.

– Да как бы мы почуяли, дара-то ни у меня, ни у вас…

– Так-то не даром, то сердцем чуется, девонька… Его завсегда слушать надо, что оно говорит…

***

Двуколка Земцовых, запряжённая косматой степной кобылкой, не больно красивой, но ходкой, тряслась на ухабах. Лошадёнка изо всех сил спешила домой, подгоняемая не так кучером, как собственным страхом – её подгонял волчий вой.

Изначально Сосипатра Осиповна планировала в гостях заночевать, но подруженька Милослава с неожиданной настойчивостью рекомендовала ей домой ехать – мол, так всем спокойнее будет. Не подкупила её даже агатовая брошка ценой аж в пятьдесят рублей.

Брошку Сосипатра Осиповна выбирала целый месяц перед Катенькиными именинами, то смиряясь с тем, что придётся одаривать барышню, то вновь мучаясь сомнениями. Оно как выходило – коль сватать её, то и подарить можно, всё равно из семьи не уйдёт, а коль не сватать, то и тратиться зачем?

Завидной невестой Сосипатра Осиповна Катерину не считала.

Ну да, именьице было в приданом, и неплохое, надо сказать, именьице. Ладное. Пусть небольшое, но коровки, пусть и степной породы, исправно доились, земля вдоволь рожала, и даже в самые засушливые годы родники на землях Волошиных не пересыхали.

Вот сама девка Сосипатре Осиповне совсем не нравилась. Характерная была. Чуялось, что вот именно характерами они с Катей и не сойдутся. И от этого становилось обидно заранее, ведь она, Сосипатра, сына родила, воспитала, а соплюха эта придёт на всё готовое и явно посмеет не слушаться.

Молодая же. Образованная.

И кто придумал девкам-то это самое образование давать? Раньше без него жили, читать – считать только вот по батюшкиной милости и учили, и хорошо жили. А нынче на клавесинах играют, пейзажи пишут да книжки читают, но толку-то?

Весь вечер Сосипатра Осиповна напряжённо размышляла – свататься? Аль ну её?

На одной чаше весов лежало именьице, на другой – самоуверенная молодая девица, перестарок, откровенно говоря, да ещё и непочтительная. В её-то времена девки матерям женихов-то потенциальных в ножки кланялись, понравиться старались.

Она уж и решила было, что можно кого другого поискать, но наследство…

Наследство всё дело меняло.

О том, что Лизавета Волошина по смерти супруга романы писала, Сосипатра Осиповна от соседа узнала. Никифор Петрович весьма сожалел, что в своё время не посватался ко вдове Волошиной, а та вон, бешеные тысячи на своих романах получать начала.

– Откровенно говоря, опусы её та ещё дрянь, – морщился Никифор Петрович, сам на досуге пописывающий стишата. Вернее, творящий поэму. Великую, как утверждал.

Эту самую поэму он пытался пристроить в литературный журнал «Нива», да только рукопись из редакции вернули. Даже с рецензией, что было вовсе противу правил, самой редакции установленных. В самом конце рукописи дрожащей рукой было приписано: «мир этого не заслужил».

– Но ведь покупают! – возмущался он. – Сколько лет, как померла, а они её всё издают. Недавно полное собрание сочинений выпускать решили, по подписке. Пятнадцать томов! Печатать не начали, а уже весь тираж распродан. Это какие деньги Катьке-то с Милославой достанутся, они ими и распорядиться не смогут.

Сосипатра Осиповна, не будь дурой, разузнала, почём да сколько романы покупают. Разузнала и немедленно задумалась о том, что Катька с Милославой такими деньгами и впрямь распорядиться сами не смогут. А вот она, Сосипатра, точно применение им найдёт.

Солеваренку прикупит. А там, глядишь, и лесопилку… Лес-то, поди, пилёный хорошо идёт… Или вот в акции ещё вложится, Императорской железной дороги.

Земцова вздохнула, поглядела на луну, потом – на мужа, снова дремавшего. На сына, косившегося в темноту с ничуть не меньшим страхом, чем лошадёнка.

– Утром Милославе напишу, что берём девку, – мрачно сообщила она, сообразив, что весть о наследстве разнесётся по округе быстро. И тот же Никифор Петрович уж в этот раз не оплошает, раздумывать не будет. Свататься побежит поперёд собственного коня.

– У барышни Волошиной репутация-то не больно хороша, – плаксиво отозвался сын. – У нас на курсе говорили, будто в Петербурге у неё амант имелся. Потому и из пансиона выгнали. Неужто мне прикажете на девице с испорченной репутацией жениться? Что в обществе скажут?

Жениться Жан-Иван не хотел. Вернее, как… Он бы и не против, наверное, был. Даже очень не против. Некоторые аспекты супружеской жизни, навроде супружеского долга, исполнять который жена отказать не посмеет, его весьма и весьма привлекали. Барышня Волошина казалась вполне подходящей кандидатурой для его исполнения.