Тайна проклятого рода - Кипренская Ольга

 Говорили, что князь – сильный маг, завзятый дуэлянт, не знающий поражений, но, тем не менее, очень умный человек. Ему прочили большое будущее на государевой службе, блестящую дипломатическую карьеру…

 А еще князь был красив. Дьявольски красив, как говаривали вздыхавшие по нему девицы.

Высокий, подтянутый блондин с холодными серо-голубыми глазами, двигавшийся с грацией настоящего хищника.  Множество девиц тайно вздыхало по князю, а он был подчеркнуто холоден со всеми, приводя почтенных матушек в бессильное бешенство бесцеремонным пренебрежением их матримониальными планами.

 В темных дортуарах пансионерки шептались, обсуждая, что раньше князь был еще менее благопристоен, из-за него то ли одна, то ли сразу дюжина девиц травились уксусом, после чего матушка, вдовствующая княгиня Вяземская, спешно отправила его в годовой “гранд тур” по Европе. А уж из Европы князь Николай вернулся другим человеком – холодным, рассудительным и благообразным.

 Настолько холодным, рассудительным и благообразным, что даже слухи пошли, мол, князь там то ли отравился, то ли духовно просветился, но точно это “ж-ж-ж” неспроста и с последствиями на всю светлую голову.

 Потом слухи утихли, да и цепляться им особо было не к чему. Эдаких денди в каждой семье не по одному чудило, причем так, что старшее поколение лишь руками махало – мол, не в карты состояньице проигрывает, и ладно. С возрастом в разум придет, никуда не денется.

 А теперь этот недоступный светский красавец шел рядом и бросал на Катю долгие и многозначительные взгляды, впрочем, не переходя границ приличий.

 Она едва чувствовала землю под ногами, ей казалось, что так не бывает, и она сама героиня какого-то романа. Кто знает, чем бы обернулось дело, если бы не бдительная мадам…

 Ах, если бы знать тогда, что строгость Шеваль была больше напускной. Наивные девицы совсем не понимали, что в охоте на жениха важно не показаться слишком доступной, но и не слишком холодной. А Вяземский был прекрасной партией, ценным трофеем.

– Благодарю за доставленное удовольствие прогуляться с вами! – Князь деликатно приложился к Катиной ручке, и она немедленно в ладони ощутила небольшой сложенный листочек.

 Так начался тайный и страстный роман, насколько страстный, насколько он мог быть по переписке и при редких встречах под пристальным взглядом бдящих за добродетелью воспитанниц наставниц.

 Иногда Николя исчезал и неделями не писал ни строчки. Катя в такие дни изводилась и плакала в подушку под сочувственные вздохи Сашеньки и ехидные замечания бесчувственной Ржищевой, рекомендовавшей плюнуть на Николя и растереть.

– Как плюнуть? – Сквозь слезы вопрошала Катерина и придумывала реальность одну страшнее другой. Вдруг князь не вынес любви и бросился с моста. Или родня против их союза… Или…

– Слюной плюнуть, как все люди плюют! – Цинично поясняла бесстыжая Настька. – Поиграет он с тобой да бросит. Видно же…

– Ну тебя, Тесси! – Злилась Катя и старательно давила в себе подозрение, что сахаропромышленная дочь сама на Вяземского виды имеет. – Какая ты чёрствая! Одни цифры в голове!

– А хоть бы и цифры, – парировала та, подсовывая Кате шоколадку. – Зато всегда при своем останусь, и нервы целее будут.

 Потом Николя объявлялся вновь, осыпал Катю комплиментами и уверениями в любви, и она забывала о своих слезах.

 Они встречались в Летнем саду, и наставница, обычно строгая, спокойно встречи позволяла. Николенька говорил, это потому, что матушка встречи разрешила и одобрила.

А, коль матушка разрешила, это ведь почти сговор? И осталось немного только подождать, хотя бы семнадцати лет, чтобы объявить о помолвке.

 В дни, когда увидеться не получалось, Николя писал длинные, обстоятельные письма. Рассказывал, как он Катеньку любит, как славно они заживут. Катя не сомневалась, что всё описанное точно сбудется. Ну и что, что по отцу она мелкопоместная дворянка, да недавнего роду… Кровь-то Алабышевых в ней есть, а кровь не водица. Старые рода кровь ценят… И дочку Волошина могли бы не принять, но вот одну из Алабышевых – примут, пусть и поморщатся.

 Письма исчезли потом.

 Вернее, оказались пустыми листами бумаги.

 И Николенька исчез.

 Зато в пансионе появились жандармы, не простые, а цельные акторы уголовного сыска. Они сообщили мадам, что матушка Николеньки, княгиня Вяземская, обвинила девицу Волошину в похищении обручального кольца рода, артефакта, передающегося из поколения в поколение.

 Акторов сопровождал доверенный человек княгини, чтобы кольцо сразу опознать.

Они перерыли все вещи Кати, заглянули даже в белье! Перелистали все альбомы и дневники, требовали и лично досмотреть… Повезло, тут мадам встала грудью (и немалой) на защиту девичьей чести, мол, не тяните руки к добродетели. А и кто бы ей дочерей доверил, коль не встала бы?

 Пока скандал кипел, с криками и угрозами генерал-губернатору пожаловаться, подоспел еще один человек от Вяземской. Мол, госпожа нашла кольцо, очень она извиняется и просит зла не держать, да и сама обещает о случае некрасивом забыть.

– Забыть? – Кричала мадам Фонтанель на чистом русском языке, запамятовав, что родом она из самого Парижу. – Забыть? Да я по-за таким произволом по миру пойду, босая и голодная!

 Чтобы не пойти по миру, мадам потребовала Катю забрать. Ибо находиться в пансионе той невместно, с опороченной репутацией.

 Наставница, почуяв, что пахнет жареным, на белом глазу утверждала, что при встречах с Николенькой свидетельницей не была. Что на тех встречах творилось – не ведает. Намекала, что девица Волошина, может, уже совсем того, и не девица боле?

 Мадам Фонтанель вовсе злилась.

– То ли она украла, то ли у нее украли, никто и разбираться не будет, даже если никто ничего не крал. Позор! – Говорила она. И не картавила…

 Забирать Катерину приехала тетушка в сопровождении соседа с супругою.

 Невысокая, пухленькая, в старомодном платье и таком же старомодном чепце с кружевными оборками, такая же старенькая, как и была, похожая на наседку повадками, она непрестанно прикладывала к глазам платочек.

 Долго мялась, будто не зная, с чего начать разговор с внучатой племянницей, заневестившейся и уже умудрившейся свою репутацию погубить.

А потом скривилась лицом, и по-детски совсем заплакала. Объявила, что маменька исчезла, вот буквально перед отъездом депешу-то и получили. Пошла то ли катакомбы осматривать аккурат рядом с Лондоном, то ли пещеры там же исследовать, и не вернулась. Потому есть подозрения, что погибла она и надобно им учиться теперь жить самим…

 Полгода и учились.

Глава 5

Тёплая мягкая рука легла на Катины плечи, и девушка вздрогнула, вынырнув из воспоминаний. Осознала себя сидящей на полу в кабинете, против всех правил приличия. И кабинет-то был уже пустой. И тётушка, что вовсе было дивно, сама на пол рядышком уселась.

– Накось, – пробормотала она, свободной рукой толкая в Катину ладонь коробочку. – Уехали… Проводила. Подарок вот тебе оставили, на именины.

Коробочка была вида заслуженного. Бархат, коим её обтянули когда-то руки мастера, поистёрся на уголках, да и защёлка поддалась с трудом. Внутри на пожелтевшем слегка шелке, лежала агатовая брошка в серебре.

Катя усмехнулась, представив, с каким великим трудом Сосипатра отрывала от своего хозяйства эту брошь, как раздумывала да подсчитывала, не понесёт ли убытка.

– А что сразу-то не подарили? – Спросила она у тётушки.

Та в ответ пожала плечами, вздохнула. Помолчала минутку и невпопад добавила:

– Теперь-то точно посватаются.

В Катином воображении Сосипатра, подсчитывающая убытки от подаренной броши, немедленно сменилась на Сосипатру, с грозным сопением выбирающую обручальные кольца в лавке ростовщика. После – на неё же, горестно взирающую на тарелку с оладьями перед ней, Катенькой, которая в помутнении рассудка стала ей невесткой.

– Не пойду, – мрачно и с угрозой предупредила она тётушку. – В колодце утоплюсь.