Лису аж обидно стало за сестру. Он позабыл, что сам ещё недавно подумывал сделать дитя разменной монетой в своих торгах с Кощеем, напустился на Анисью, мол, совсем спятила, дура?
Но его крики ни к чему не привели. Горе-мамаша отвернулась к стене и пробурчала:
— Унеси. Видеть её не хочу.
А как девчушка зашлась криком, натянула одеяло на голову и всё — молчок.
Лис настаивать не стал. У него, признаться, руки до сих пор тряслись: ему ведь роды самому принимать пришлось. Не тащить же в подземелье повитуху? Куда её потом девать? Сболтнёт потом Кощею, и пиши пропало.
В общем, ничего не попишешь: унёс он Зарянку с глаз долой. Мать больше о ней не спрашивала, а Лис с одной из навьих девок — не из замка, конечно, а из соседнего села — сговорился за шелка и злато, чтобы та девчоночку за свою дочку выдала. У той на днях тоже деваха народилась, а где одна, там и две. Главное, чтобы от Кощея подальше. Может, хоть так Зарянка счастливой вырастет. Первое время, конечно, следил, как сестрёнка поживает, а потом не до того стало.
В середине лета его призвал Кощей и молвил так:
— Пора тебе, сын, в путь-дорогу собираться.
— Выгоняешь, что ли? — брякнул Лис первое, что пришло в голову. Новость, признаться, изрядно его огорошила.
Отец в ответ рассмеялся:
— Придумаешь тоже! На войну поедешь вместе с дядькой Ешэ. Не отдал бы ты моего Шторм-коня, был бы у тебя сейчас добрый скакун. А теперь на горыныче полетите. Знаю, ты со змеями не в ладах, но достаточно и того, что Ешэ с ним управляться умеет. Слыхал, небось, богатырь тот в Светелград вернулся? Ваню-ю-юша, — Кощея от одного этого имени скрутило, как от зубной боли. — До того наши дела в гору шли. Уже под стенами, считай, стояли, а теперь вновь назад откатились. Вот я и решил: поедешь поднимать нашим войскам боевой дух. Они как узнают, что наследник с ними, — сразу в атаку пойдут. А ты уж постарайся: в рост вставай, от врагов не прячься. Как полетят в тебя стрелы — пропусти парочку, будто бы случайно, покажи им, что ты тоже бессмертен, как и я. Можешь сам не сражаться даже, коли неохота. Главное, чтобы враги тебя боялись, а свои — восхищались. Спой им песенок своих колдовских. Знаю, ты умеешь.
— А чего же сам не поедешь? — не удержался Лис. — Мнится мне, что тебя враги испугаются больше, чем меня. А все наши, наоборот, от восторга очумеют.
— Не твоего это ума дело, почему ты едешь, а я остаюсь, — Кощей зыркнул недобро. Конечно, никакого доверия между отцом и сыном не было и в помине. — Завтра на рассвете вылетаете — и точка! И венец свой вот держи, надеть не забудь. Ведь пока ты его носишь, тебя ни оглушить, ни связать, ни взять в полон не можно. Вернёшься, когда я позволю. А попробуешь выкинуть что-нибудь — Василисе не жить. Разобью ледяную статую в мелкое крошево. Ясно тебе?
И Лис покорно склонил голову:
— Да, отец.
Собрался он быстро — а чего там собирать-то? Смену одёжи, гусельки, пресловутый венец да краюху хлеба. Со всем остальным на месте можно будет разобраться: чай не во чисто поле едет.
Перед отбытием он зашёл в последний раз навестить Анисью. Выдал ей запас еды, воды, связку лучин и молвил:
— Навещать тебя больше не буду. Темницу отомкну, чары развею — и иди куда глаза глядят. Даст судьба — выберешься из подземелья. А не даст — значит, так тому и быть. Диким пещерным горынычам тоже кушать надобно.
Анисья на колени пала, запричитала:
— Не губи меня, княжич! Ясно же: не выбраться мне одной. Дык и куда идти? Всё равно к Кощею я вернуться не смогу. Он, небось, думает, что я удрала вместе с твоей матерью да этими дивьими дураками. Увидит — разбираться не станет, сразу убьёт.
— А ты не попадайся, — пожал плечами Лис. — Выходы на поверхность тут тоже имеются. К слову, да: отец именно так и подумал. Слыхал я однажды, как он тебя проклинал.
Признаться, тут он приукрасил. Если Кощей что-то и думал про сбежавшую жену, то с сыном своими печалями не делился. Искать — искал, да только зря прислужников гонял. А потом плюнул: нашлись дела поважнее. Но Лису всё равно было приятно видеть, как после его жестоких слов Анисья заголосила пуще прежнего:
— Ох, Кощеюшка мой, как же так! Единственная я из жён была, кто тебя любил пуще жизни, и вот какое злосчастие приключилося…
— Кстати, а за что ты его полюбила? — Лису и впрямь было любопытно. — Он же, прямо скажем, не красавец. И нравом мерзок.
Анисья глянула на него снисходительно, как на малолеток смотрят. Ну или на дурачков.
— Дык любят не за что-то, а просто любят — и всё. Когда-нибудь ты поймёшь, коли найдётся девица, которая протопчет к твоему сердцу дорожку. Может, узнаешь, каково это — особливо, когда без взаимности. И больно, и сладко.
— Спасибо, как-нибудь обойдусь, — Лис криво усмехнулся. Он-то знал, чем заплатил за бессмертие.
Анисья тоже поняла, вздохнула:
— Ты такой же, как твой отец, да? Оба, стало быть, дурачки…
— Но-но, полегче! — прикрикнул он больше для порядка.
Анисья не хотела его задеть, а, похоже, и впрямь сокрушалась. На этом их пути расходились в разные стороны. Зарянка в беспутной матери не нуждалась. Убивать её Лис не хотел, а выпустить тоже не мог. Что ж, значит, теперь всё будет в руках судьбы.
Уходя, он снял защитные чары. Анисья не бросилась прочь — к свободе, не побежала за ним — просто осталась сидеть на своём топчане, уставившись в одну точку.
Вскоре Лис и думать о ней забыл. За день он так умаялся, что всю ночь спал как убитый, а утром, сразу после завтрака, на внешней западной стене его ждал дядька Ешэ на осёдланном горыныче.
Змей, заслышав лёгкие шаги Лиса, поднял одну из чешуйчатых голов и вперил в него немигающий взгляд. Из широких ноздрей вырывался пар, гребень на голове настороженно встопорщился, и Лис встал как вкопанный. Ужас сковал его по рукам и ногам, он просто не мог заставить себя подойти — не то что сесть на спину этому чудовищу. Горыныч почуял этот страх и облизнулся, показав длинный раздвоенный язык. Две другие головы тоже проявили интерес — зашелестели чешуёй по каменной кладке, пытаясь подобраться ближе.
— Тпру! — дядька Ешэ довольно бесцеремонно хлопнул горыныча по шее (на руках советника были толстенные перчатки: так-то о чешую и порезаться можно было). — Стой смирно, кому говорят!
Змей недовольно заворчал (от этого утробного рыка у Лиса на голове зашевелились волосы, а на висках выступил холодный пот), но послушался.
— Вот так-то лучше, — советник, улыбаясь, хлопнул по седлу позади себя. — Залезай, Лисёныш, не бойся. Это самый дружелюбный из наших горынычей. Только любопытный очень. Да не трясись ты так, не съесть он тебя хотел, а так, понюхать, познакомиться.
— Н-нет, — еле выдавил из себя Лис. — Никуда я не полечу. Идите к чёрту!!!
Эх, не хотел срываться на крик, но не вышло. Впрочем, прозвучало скорее жалко, чем грозно: голос предал его и дал петуха, зубы стучали друг о друга, а если бы на полях лежал снег, они с Лисом могли бы посоревноваться, кто белее.
Ешэ глянул на него, покачал головой и, легко выпрыгнув из седла, шагнул навстречу. Тяжелая рука легла на плечо, будто припечатывая. Колени подогнулись, и Лис упал бы, если бы советник не поддержал его под локоток.
Ешэ достал из-за пояса дутую кожаную флягу, с хлопком вытянул зубами пробку и не очень внятно, но настойчиво сказал:
— Эй.
Должно быть, это означало «пей». Лис послушно присосался к горлышку и в тот же миг закашлялся. Нутро будто огнём обожгло. Да, во фляге у дядьки была явно не морошковая настойка, а что-то покрепче.
— Что это? — прохрипел он, когда смог вдохнуть.
Советник достал пробку изо рта.
— Пей, я сказал. Это особое зелье от страха.
Во второй раз огненная жижа пошла как-то лучше. А в третий и вовсе на ура. Лис даже начал различать вкусовые оттенки. М-м-м… вроде как грибами пахнет. И нотка полыни присутствует. А ещё… что-то такое знакомое… может, гвоздика?
— Хватит-хватит, ишь, присосался! — дядька выхватил флягу из ослабевших пальцев.
