Кощей сидел у окна и смотрел на звёзды. Настольная лампа лежала на боку, всё масло из неё вытекло, разлилось тёмной лужицей.
— Тише ты, — отец поморщился. — Ишь, расшумелся. Не видишь что ли — мать твоя почивать изволит.
Василиса и впрямь спала на кровати под балдахином, её грудь спокойно вздымалась и опускалась. У Лиса немного отлегло от сердца — уф, значит, пока жива.
— Я там встретил дядьку Ешэ… — шёпотом начал он.
— Заткнись, — поморщившись, оборвал его Кощей. — Я буду спрашивать, а ты — отвечать. Ясно?
Лис кивнул и тут же получил злобный окрик:
— Не слышу⁈
— Да, отец, — тут он уже заговорил в голос. Понял: если Василиса не проснулась от Кощеева вопля, то можно не опасаться разбудить её. Наверняка сон был колдовским. Небось, боялся отец, что птичка вновь упорхнёт из клетки.
— Ты принёс меч-кладенец?
— Да, отец.
— Давай его сюда, — Кощей жадно выхватил у Лиса протянутые ножны, цапнул птичьими пальцами рукоять и, охнув, отдёрнул руку. — Ишь ты, не признаёт, жжётся! Ну ничего, он мне покорится. И ты тоже покоришься, щенок! А ну, рассказывай, что задумал?
— Ничего, отец, — Лис поджал губы.
Отрицай — не отрицай, а рано или поздно Кощей до всего дознается. У него свои способы…
— Зачем моего коня свёл?
— Хотел тебе приятное сделать. Вот, диковинки вернул. Я не маленький уже, хочу важные дела вершить, тебе помогать, — Лис почти не надеялся, что отец купится на эту ложь. Дядька Ешэ вон не купился.
— А мару на конюшне зачем на дурное дело подбивал? Змейки-кощейки каждое твоё словечко слышали и мне передали. Задумал отца свергнуть, а? Отвечай!
— Твои змейки — дуры набитые, — Лис знай гнул своё. — Слушать слушают, да ни черта не понимают. Я врал. Хотел Маржану на чистую воду вывести. Помнишь, я же говорил, что разберусь с ней. Вот этим и занимался. Но, вишь, не согласилась она. Стало быть, чиста перед тобой девица.
Кощей молчал, глядя на сына в упор. И Лис тоже молчал. Сила убеждения — главный его талант — была велика, но не безгранична. Он сражался тем, чем привык, — словом. И чувствовал, что проигрывает этот бой.
Навий князь потянулся, хрустнув костяшками, и в своей привычной тихой и вкрадчивой манере (о, как Лис её не любил!) молвил:
— Значит, так, дорогой мой наследник. Вижу, плохо я тебя воспитал. Каюсь, моя вина. Не ведал я, что всего один у меня сын, всего себя Доброгневе отдал неблагодарной. А тебя Василиса воспитала и супротив меня настроила. Был бы у меня другой сын — не сносить бы тебе головы. Говоришь ты сладко: так, что даже мне не под силу становится отличить правду от лжи. Но мы сейчас всё исправим. Подойди.
На негнущихся ногах Лис сделал шаг вперёд и, пошатнувшись, схватился за стол. Рука нащупала лампу — ещё тёплую от недавно погасшего огня. Когда Кощей замахнулся, сердце пропустило удар, но чутьё не подвело Лиса: усилием мысли он направил всю свою жизненную силу в лампу и расхохотался отцу в лицо, когда острые когти вспороли рубаху на его груди, вонзились в плоть и вышли ни с чем.
— Шутишь? — выдохнул Кощей. — Где оно?
— Там, где его никто не найдёт, — Лис с вызовом вздёрнул подбородок.
Он больше не сутулился. Чуть ли не впервые в жизни распрямил спину в присутствии отца и неожиданно оказался выше того аж на полголовы.
— Стало быть, пошла моя наука впрок, — хмыкнул навий князь, вытирая когти о скатерть. — Хоть одна радостная новость за сегодня. Теперь ты должен лучше понимать меня. Мы похожи: оба бессердечные и бессмертные…
— Мы разные, — перебил его Лис, облизывая пересохшие от волнения губы.
В ответ отец рассмеялся сухим скрежещущим смехом.
— Ой ли? Ты просто ещё не распробовал, каково на вкус наше бессмертие. И какова цена, которую мы за него платим. Впрочем, моим планам это ничуть не помешает.
Он вдруг дёрнулся резко, как атакующая змея, — швырнул Лису в лицо свою перчатку из чёрного бархата и шепнул:
— Стань передо мной, как лист перед травой.
Лис резко выдохнул, как будто из него вышибли воздух. Теперь он не мог пошевелиться. В горле першило, словно он наглотался едкой пыли. Хотелось кашлять, но даже вдохнуть не получалось.
— Это на всякий случай, — улыбаясь, пояснил Кощей. — Чтобы ты глупости не делал и песенок своих колдовских мне не пел. Захочешь говорить — сможешь. А петь — уж извини, пока не заслужил.
Он обошёл сына кругом, звонко цокая о пол коваными каблуками.
— Знаешь, а ведь мы могли бы по-хорошему, — прошелестело из-за спины. — Но нет так нет. Значит, придётся по-плохому. Смотри.
Он положил ладони Лису на затылок и силой заставил повернуть голову в сторону.
На кровати, где лежала Василиса, происходило что-то странное. Сперва послышался треск — такой бывает, если в оттепель ступать на тонкий ледок. Потом на углах покрывала показался иней. Снежные иглы тянулись друг к другу, срастаясь в кристаллы причудливой формы. Кощей за спиной хлопнул в ладоши — и Василису накрыло снежной лавиной, в воздухе мельтешили белые хлопья. Лис хотел вскрикнуть, но не смог — голос по-прежнему его не слушался.
Мгновения казались вечностью, но спустя время метель всё-таки улеглась, и тогда ему удалось рассмотреть: мать по-прежнему спала. Только теперь её тело было вморожено в синий нетающий лёд. Под его тонкой, но крепкой бронёй было видно, как Василиса едва заметно дышит.
— Хорошенько смотри, — повторил Кощей. — И запоминай. Пока ты послушен — она жива. Пойдёшь поперёк отца — в тот же день я сброшу её с башни, и ледяная статуя разлетится на множество мелких осколков, которые вовек не сложить воедино. Тут тебе даже мёртвая вода не поможет. Один я могу снять заклятие. А коли я умру — она вообще никогда не проснётся. Ясно тебе?
Лис издал звук, похожий на всхлип. Он кричал бы, дрался, кусался, плакал — если бы мог.
— Не слышу, что ты там бормочешь? — Кощей резко развернул его к себе. — Будешь ещё мне перечить⁈
— Нет, отец, — Лис наконец-то смог вдохнуть.
Заклятие наконец-то отпустило его, но он так и остался стоять столбом, не в силах пошевелиться. Внутри словно что-то оборвалось и умерло — будто задули огонёк. Должно быть, это была надежда.
Глава двадцать восьмая
На войне как на войне
В ту ночь грозы не было. У Лиса просто рука не поднялась её наколдовать. Он ненавидел Кощея и страстно желал ему смерти, но теперь выходило, что, если тот умрёт, Василиса никогда не очнётся от своего ледяного сна…
Конечно, Лис не питал иллюзий: он знал, что по собственной воле Кощей никогда её не отпустит. Но со временем можно было что-то придумать: заставить его подчиниться угрозами или хитростью.
Пока же ему не оставалось ничего другого, кроме как душить свою ненависть показным смирением, внутри задыхаясь от бессильной ярости.
Все дни стали похожи один на другой, и Лис потерял счёт времени. Только однажды равнодушно отметил, что весну уже сменило лето. Башня больше не была закрыта для него, поэтому он каждый вечер навещал мать, разговаривал с ней, клал руки на колдовской синий лёд и держал так, пока ладоням не становилось больно.
Он не забыл и про Анисью — обустроил темницу, чтобы пленница ни в чём не нуждалась. Снабжал её пищей и питьём, тёплыми одеялами и книгами (раз уж выяснилось, что та умеет читать), но всякий раз напоминал, что однажды его доброта закончится — ровно в тот час, когда ребёнок появится на свет.
Признаться, Лис порой думал: хорошо бы у него родился брат. Тогда можно было бы обменять его и Анисью на Василису. А что? Кощей получил бы сына — не такого негодного — и воспитал бы нового наследника по своему усмотрению. Но как только его начинали одолевать такие мысли, Лис с негодованием прогонял их прочь. На чужом несчастье счастья не построишь, а быть Кощеевым преемником — удовольствие весьма сомнительное. Врагу он, может, и не такого пожелал бы, но ещё не рождённое дитя не было ему врагом.
Впрочем, судьба избавила наследника от необходимости делать такой выбор: в урочный час Анисья родила хорошенькую дочку — рыженькую, как огонёк. Лис едва увидел её, понял: Зарянкой звать будут, и никак иначе. Так и сказал Анисье. Та пожала плечами, мол, да всё равно. И даже к груди прикладывать отказалась. Вот был бы парнишка — тогда другое дело: тут и имя бы нашлось, и молоко, и любовь материнская.
