Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael"

Михаил Игнатьевич отошёл от стола и встал у окна, глядя в темноту за стеклом.

— Белозёров это понял первым. Понял и испугался, потому что знамя, вокруг которого собираются люди, — это сила, которую он не контролирует и не может купить. Поэтому он решил это знамя сжечь, пока оно не набрало мощь.

— Но не успел, — подхватил Ломов. — Потушили.

— Потушили и теперь знамя стало ещё сильнее, потому что выстояло под ударом. — Посадник обернулся к капитану. — А Демид — Демид не станет жечь то, что можно купить. Он придёт к повару с деньгами, с предложением, с защитой от Гильдии. Скажет: иди под мою руку, и никто тебя больше не тронет. Если повар согласится…

Он не закончил фразу, но Ломов и сам понял.

— Если повар согласится, — медленно проговорил капитан, — то знамя Слободки станет знаменем Демида. И за ним пойдёт весь район.

— Именно так.

Тишина повисла в кабинете. За окном где-то далеко залаяла собака, и лай этот казался единственным живым звуком в мёртвом городе.

— Что будем делать, ваша милость? — спросил Ломов наконец.

Михаил Игнатьевич не ответил сразу. Он смотрел в темноту за окном и думал о мальчишке-поваре, который даже не подозревал, какие силы сошлись вокруг его недостроенного трактира. Или подозревал? После того ужина посадник уже ни в чём не был уверен.

Ты думаешь, что строишь трактир, — мысленно обратился он к повару. — А на самом деле строишь крепостную башню. Вопрос только в том, чья армия займёт эту башню первой.

Ломов заёрзал в кресле, и Михаил Игнатьевич понял, что капитан сейчас скажет что-то, что ему самому не нравится.

— Ваша милость, — начал Ломов осторожно, — если всё так, как вы говорите… может, стоит вмешаться? Пока не поздно?

— Вмешаться как?

— Ну… — капитан развёл руками. — Арестовать повара. Закрыть стройку. Найти нарушения — они всегда найдутся, если поискать. Нет знамени — нет проблемы.

Михаил Игнатьевич медленно повернулся от окна и посмотрел на Ломова тем взглядом, которым обычно смотрел на чиновников, предлагающих глупости на заседаниях Совета.

— Вы это серьёзно, капитан?

— Я просто предлагаю варианты, ваша милость. Я очень хорошо отношусь к Саше, но тут…

— За поваром стоит Елизаров. Если я закрою «Веверин», винный король решит, что я лёг под Гильдию. Будет орать на каждом углу — а когда Елизаров орёт, его слышат люди, которые моего имени даже не знают.

Он прошёлся по кабинету.

— А Зотова? Если я обижу её любимого повара, к утру весь свет будет знать, что посадник — трус и марионетка Белозёрова. С этой старой ведьмой ссориться дороже, чем с самой Гильдией.

Он подошёл к столу, оперся на него ладонями.

— Моя репутация, капитан, — это единственное, что у меня есть. Я не могу тягаться с Белозёровым деньгами или с Демидом людьми. Но пока меня уважают, пока верят, что я держу город в руках, — я могу править. В тот день, когда это уважение исчезнет, я стану никем. Пустым местом в кресле посадника.

Ломов молчал, осмысливая услышанное.

— Значит, ничего не делать? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучало разочарование. — Просто смотреть, как они грызутся?

— Наблюдать — не значит бездействовать, капитан.

Михаил Игнатьевич выпрямился и посмотрел на Ломова сверху вниз. В этом взгляде не было ни усталости, ни сомнений — только решимость человека, который двенадцать лет управлял городом и не собирался сдавать позиции.

— Демид пока закона не нарушил. Его люди поговорили с поваром — и что? Разговаривать не запрещено. Белозёров… — он помедлил, — Белозёров нарушил и за это он заплатит.

— Как, ваша милость?

— Стража на границе Слободки, — Михаил Игнатьевич загнул один палец. — Десятник Фрол и его люди. Они будут отстранены от службы завтра утром. Официальная причина — халатность при исполнении. Неофициальная — пусть Белозёров знает, что я вижу его игры и не намерен терпеть.

— Это его разозлит, — осторожно заметил Ломов.

— Пусть злится. Злой враг делает ошибки. — Второй палец. — Патрули на границе Слободки и Верхнего конца будут усилены. Твоими людьми, капитан, которым я доверяю. В саму Слободку не лезть — пусть сами разбираются. Но если кто-то сунется туда с факелами ещё раз, я хочу, чтобы его взяли живым и доставили ко мне.

— Понял, ваша милость.

— И третье. — Михаил Игнатьевич посмотрел Ломову прямо в глаза. — Ты будешь следить за Слободкой лично. Не лезь и не вмешивайся, просто смотри и слушай. Мне нужно знать всё: когда придёт Демид, с чем придёт, что предложит. И главное — что ответит повар.

— А если повар согласится? Ляжет под Демида?

Михаил Игнатьевич помолчал. Этот вопрос он и сам задавал себе весь вечер.

— Если согласится — будем думать дальше. Но я хочу знать об этом первым, Ломов. Лично от тебя.

Капитан кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на благодарность. Он понимал, что посадник оказывает ему доверие, которого не оказывал никому из стражи, — и понимал, чего это доверие стоит.

— А если повар откажет Демиду? — спросил он. — Пошлёт его к чёрту, как послал людей Белозёрова?

Михаил Игнатьевич позволил себе первую за весь этот тяжёлый вечер улыбку.

— Вот тогда, капитан, станет по-настоящему интересно.

Ломов хотел что-то сказать, но посадник его опередил.

— Ещё один приказ. Если Демид двинет основные силы — людей, обозы, что угодно — ты доложишь мне лично. Хоть среди ночи, хоть на рассвете. Разбудишь, если понадобится.

Ломов кивнул, но Михаил Игнатьевич видел, что капитан хочет что-то спросить. Ждёт разрешения, как положено хорошему служаке.

— Говорите.

— Ваша милость, а что с поджогом? Мы знаем, что это Белозёров. Следы ведут в Верхний конец, стража сидела и смотрела…

— Знаем — и что с того? — Михаил Игнатьевич усмехнулся. — Свидетели видели двух или трёх человек в темноте. Лиц не разглядели. Вы нашли орудие поджога? Нашли смолу, которой поливали леса? Нашли хоть одного человека, который скажет под присягой, что видел людей Белозёрова с факелами в руках?

Ломов промолчал. Ответ был очевиден.

— Вот то-то и оно. — Посадник прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. — Мы знаем, но доказать не можем. Белозёров не дурак, он не оставляет следов. Его люди наверняка уже далеко — отсиживаются где-нибудь в порту или вовсе уехали из города на пару недель.

— Значит, он уйдёт безнаказанным?

В голосе Ломова прозвучала горечь, и Михаил Игнатьевич понял её причину. Капитан был из тех людей, для которых справедливость — не пустое слово. Для него виновный должен сидеть в холодной, а не пить вино в своём особняке и посмеиваться над беззубой властью.

— Безнаказанным? — переспросил посадник. — Нет, капитан. Не уйдёт.

Он подошёл к столу, выдвинул ящик и достал оттуда лист плотной бумаги с городским гербом в углу. Обмакнул перо в чернильницу.

— Я открываю официальное расследование по делу о поджоге в Слободке, — сказал он, выводя первые строки. — Указ посадника Вольного Града. Дело передаётся под личный контроль капитана стражи Ломова, которому предоставляются все полномочия для установления виновных и привлечения их к ответственности.

Ломов вытаращил глаза.

— Ваша милость, но вы же сами сказали — доказательств нет…

— Доказательств пока нет, — поправил Михаил Игнатьевич, продолжая писать. — Пока, капитан. Расследование может длиться месяц, может — год. Может — столько, сколько я сочту нужным. И всё это время вы будете иметь полное право опрашивать свидетелей, изучать документы, проверять алиби… любого жителя города. Включая членов Гильдии.

Он поднял глаза от бумаги и посмотрел на Ломова.

— Вы понимаете, что это значит?

Капитан понимал. Михаил Игнатьевич видел, как меняется выражение его лица — от недоумения к осознанию, от осознания к чему-то похожему на хищный азарт.

— Это значит, что я могу вызвать на допрос любого человека Белозёрова.

— Именно. И Еремей не сможет отказать, потому что отказ означает препятствование расследованию, а препятствование расследованию — это уже серьёзно. Это статья в городском уложении.