Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael"

Руки поднялись по всему залу. Люди вскакивали из-за столов, разбирали инструменты, расходились по зданию.

Перед глазами вспыхнули золотистые буквы.

Достижение: «Полевая кухня»

Вы накормили и восстановили силы отряду (10+ человек).

Награда: +500 Опыта.

Репутация в Слободке: «Кормилец» (Повышена).

Я моргнул, и буквы погасли. «Кормилец». Неплохо звучит.

Варя подошла, встала рядом.

— Колдовство какое-то, — сказала она тихо, глядя на суету вокруг. — Только что все дохлые сидели, а теперь носятся как ужаленные.

— Говорил же — лекарство.

— Ты это специально? Траву эту свою?

— Специально.

Она покачала головой, но в глазах её мелькнуло уважение.

— Хитрый ты, Сашка.

— Я повар. Моё дело — кормить людей. Сытый человек — он и работает лучше, и думает яснее.

Угрюмый подошёл, хлопнул меня по плечу.

— Ну, повар. Удивил. Теперь понимаю, почему с тобой вся эта каша заварилась.

— Какая каша?

— Белозёров, Посадские, вот это всё. — Он кивнул на зал, где кипела работа. — Ты не просто жратву готовишь. Ты людей меняешь, а это опасный талант.

Я промолчал. Он был прав. Еда — это оружие, которое люди недооценивают. Сытая армия побеждает голодную. Накормленный работник делает за двоих. А человек, который знает, что его накормят, — пойдёт за тобой куда угодно.

— Ладно, — Угрюмый развернулся к выходу. — Хватит болтать. Работа ждёт.

Он ушёл, а я остался смотреть на пустой противень, на котором час назад лежала первая пицца.

Пицца «Феникс», — вспомнил я название из системного сообщения. — Птица, которая восстаёт из пепла.

Символично. Мы тоже восстанем. Из пепла, гари и руин. И никакой Белозёров нас не остановит.

Я отложил противень и пошёл помогать остальным.

Глава 4

Михаил Игнатьевич вернулся из Палат в скверном настроении, и виной тому был не возраст и не усталость — хотя спина ныла, а ноги гудели после целого дня заседаний.

Виной был пожар.

День начался с доклада, от которого у него потемнело в глазах. Ночью в Слободке полыхало так, что зарево видели по всему городу — люди выбегали на улицы, кричали, что горит весь район. Пожар в городе — это катастрофа, которую любой правитель боится больше чумы и войны вместе взятых. Дома стоят тесно, ветер несёт искры через улицы, и одна незатушенная головня способна превратить полгорода в пепелище за считанные часы. За такое летели головы — в самом прямом смысле.

К счастью, обошлось. Горело каменное здание, пламя сожрало строительные леса, но на соседние дома не перекинулось. Слободские сами справились с огнём.

Сами. Без городской стражи.

Михаил Игнатьевич швырнул перчатки на стол с такой силой, что они отлетели к чернильнице, и прошёл к окну. За стеклом темнел вечерний город — крыши, дымы, редкие огоньки фонарей у богатых домов. Где-то там, на границе Слободки, в тёплом караульном доме с толстыми стенами, сидели стражники. Его стражники, которым он платил жалованье из городской казны, которых он кормил и одевал. Люди, обязанные по уставу бежать на пожар первыми.

Они сидели в караулке, смотрели на зарево над Слободкой — и не двинулись с места.

Доклад десятника он получил три часа назад и едва удержался, чтобы не разнести кулаком столешницу прямо в Палатах, на глазах у писарей. «Не видели ничего подозрительного, ваша милость. Зарево заметили, но решили, что костры жгут. Пока разобрались, пока оделись — уже и тушить было нечего».

Враньё. Наглое, неприкрытое враньё, которое десятник нёс, глядя посаднику в глаза. Потому что знал — ничего ему за это не будет. Потому что за ним стоит кое-кто посерьёзнее городского головы.

Двенадцать лет Михаил Игнатьевич строил эту систему — расставлял людей, создавал противовесы, следил за балансом между всеми силами, которые рвали город на части. Двенадцать лет он был канатоходцем над пропастью, и канат всё это время держался натянутым только благодаря его усилиям.

А теперь его собственная стража в открытую плевала на его приказы, потому что приказы отдавал кто-то другой.

Белозёров.

Михаил Игнатьевич скрипнул зубами при одной мысли об этом имени. Жирный кот, который с каждым годом наглел всё больше, который платил в казну всё меньше налогов, но требовал всё больше уступок. Гильдия была нужна городу — без купеческих денег не построишь дорог, не починишь стен, не накормишь стражу. Поэтому он терпел, год за годом проглатывал Еремеевы выходки, закрывал глаза на нарушения и думал, что это и есть политика — искусство возможного.

Сегодня Белозёров перешёл черту.

Поджог — его рук дело, сомнений быть не могло. Повар чем-то крепко насолил Гильдии, и Еремей грубо, топорно ударил в ответ, совсем не в своём стиле. Обычно он душил людей бумагами, судебными исками и блокадой поставщиков, а тут — факелы в ночи, пламя до небес, угроза всему городу.

Нервничает. Боится.

Но хуже всего была демонстрация. Стража сидела в караулке и смотрела на пожар, не шевельнув пальцем, пока полгорода глазело на зарево и гадало, сгорит Слободка или нет. Это было недвусмысленное послание, адресованное лично ему, посаднику. Мол, смотри, Михаил Игнатьевич, — твои люди служат мне. Твоя власть — фикция. Настоящий хозяин города — я.

Ты обнаглел, Еремей, — подумал он, глядя на тёмные крыши за окном. — Совсем страх потерял. И за это ты заплатишь.

Он отвернулся от окна и подошёл к столу, на котором лежала развёрнутая карта — не парадная, с золотым тиснением и красивыми виньетками, а рабочая, истёртая на сгибах, испещрённая пометками и залитая чернилами в одном углу. Много лет он водил по ней пальцем, расставляя фигуры и просчитывая ходы, и карта знала о городе больше, чем любой летописец.

Синее, красное, серое — три цвета, три силы. Двенадцать лет он держал баланс между ними. А теперь в сером пятне Слободки горело. И висела драконья голова над недостроенным трактиром.

Этого нельзя было оставлять без ответа.

Михаил Игнатьевич подошёл к двери и приоткрыл её ровно настолько, чтобы голос долетел до приёмной.

— Степан.

Секретарь появился мгновенно — сухонький старичок с цепкими глазами, который служил ещё его отцу и знал все секреты этого дома лучше, чем собственную жену.

— Слушаю, Михаил Игнатьевич.

— Пошли за капитаном Ломовым. Пусть явится ко мне немедленно, что бы он сейчас ни делал.

— Капитан в Слободке, ваша милость, опрашивает свидетелей пожара. Вернётся не раньше…

— Я знаю, где он находится. — Михаил Игнатьевич посмотрел на старика тем взглядом, от которого даже бывалые вояки начинали заикаться. — Пошли верхового. Срочно.

Степан кивнул и исчез за дверью, не задавая лишних вопросов. За сорок лет службы он научился понимать хозяина с полуслова.

Ломов явился через час с небольшим, когда за окном совсем стемнело.

Михаил Игнатьевич услышал его быстрые и чёткие шаги ещё в коридоре. Капитан стражи не умел ходить иначе, даже когда торопился. Дверь открылась без стука — Степан знал, что этого гостя можно впускать сразу.

— Ваша милость. — Ломов остановился на пороге, коротко поклонился. — Прибыл по вашему приказу.

— Входите, капитан. Закройте дверь.

Ломов повиновался и прошёл к столу, остановившись в двух шагах — ровно там, где положено стоять подчинённому перед начальством. Невысокий, жилистый, с обветренным лицом и внимательными серыми глазами, которые, казалось, замечали всё и запоминали навсегда. Кафтан на нём был запылённый, сапоги заляпаны грязью — видно, что гонец выдернул его прямо из Слободки, не дав времени привести себя в порядок.

Михаил Игнатьевич рассматривал его несколько секунд, не говоря ни слова. Он сам выбрал этого человека пять лет назад, когда понял, что ему нужны свои глаза и уши в страже. Ломов оказался редкой находкой: честный до тупости служака, который ненавидел взятки так, как другие ненавидят крыс или тараканов. Его за это не любили сослуживцы, обходили чинами, задвигали на дальние участки — и тем самым только укрепляли в преданности единственному человеку, который оценил его по достоинству.