Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael"

— Докладывайте, — сказал Михаил Игнатьевич, указывая на кресло напротив. — И сядьте, ради всего святого. Вы с ног валитесь.

— Благодарю, ваша милость, но я постою. — Ломов качнул головой. — После такого дня сяду — засну.

— Как хотите. Что там, в Слободке?

— Пожар потушили полностью. Здание выстояло — стены каменные, повреждения только снаружи. Строительные леса сгорели, часть окон выбило жаром, но в целом… — он помедлил, подбирая слова, — в целом повару повезло. Ещё час — и там бы выгорело всё к чертям.

— Повезло, — повторил Михаил Игнатьевич без выражения. — Или помогли?

— Слободские сбежались тушить. Всем районом, ваша милость. Я такого раньше не видел — все таскали воду из колодцев. Будто собственные дома спасали.

— А повар?

— Жив. Руку обжёг, волосы опалил, но на ногах. — Ломов позволил себе тень усмешки. — Утром уже командовал, как ни в чём не бывало. Мусор разгребают, доски тащат, работа кипит. Ещё и вывеску какую-то повесили — голову звериную, из чёрного дерева. Здоровенная, с бочку размером.

Михаил Игнатьевич кивнул. Об этой вывеске ему уже докладывали — голова дракона над входом, символ, знамя, вокруг которого собирается войско.

— Поджигателей нашли?

— Нет пока. — Ломов помрачнел. — Свидетели говорят — двое или трое. Смолой облили леса и подожгли. Лиц не видели, было темно. Убежали в сторону Верхнего конца.

— В сторону Верхнего конца, — медленно повторил посадник. — То есть в сторону города. Мимо караулки, где сидела наша доблестная стража.

Ломов промолчал, но желваки на его скулах заиграли.

— Десятник врёт, — сказал он наконец. — Врёт, и ему за это заплатили. Люди Белозёрова были в караулке накануне.

Михаил Игнатьевич откинулся в кресле. Он и так это знал, но подтверждение от Ломова стоило дорого.

— Благодарю за честность, капитан. Это всё?

— Нет, ваша милость. — Ломов переступил с ноги на ногу, и Михаил Игнатьевич заметил, как изменилось выражение его лица — словно капитан приберегал главное напоследок. — Есть ещё кое-что. Может, и поважнее пожара будет.

— Слушаю.

— Мои люди докладывают: в Слободке видели чужих. Ещё до пожара, вчера днём. Двое мужиков, крепких, хорошо одетых. Ходили к повару, разговаривали с ним на улице. Потом ушли в сторону Заречья.

Михаил Игнатьевич подался вперёд.

— Заречья?

— Да, ваша милость. Через западные ворота, в Посад. — Ломов помолчал. — Один из них — рыжий здоровяк, его знают в Слободке. Приказчик Демида Кожемяки. Второго не опознали, но по повадкам — тоже посадский.

В кабинете повисла тишина.

Михаил Игнатьевич медленно встал из кресла и подошёл к карте, лежавшей на столе. Провёл пальцем по серому пятну Слободки, потом по красному пятну Посада за городской стеной.

— Люди Демида, — произнёс он задумчиво. — В Слободке. Разговаривают с поваром, а на следующую ночь — пожар.

— Я не думаю, что это они подожгли, ваша милость, — осторожно сказал Ломов. — Поджигатели бежали в сторону города, не в Посад. Да и зачем Демиду жечь то, что можно купить?

— Именно, капитан. Именно.

Михаил Игнатьевич отвернулся от карты и посмотрел в тёмное окно. За стеклом лежал его спящий, притихший город, не подозревающий о том, какие силы начинают шевелиться в его недрах.

— Значит, Медведь проснулся, — сказал он негромко, словно самому себе. — Вылез из берлоги, принюхивается. Интересно, интересно…

Михаил Игнатьевич позволил себе несколько минут тишины.

Он стоял над картой, рассматривая её так, словно видел впервые. Синее, красное, серое — три цвета, три силы, три судьбы, сплетённые в узел, который с каждым днём затягивался всё туже.

Демид сидел за стеной двенадцать лет, копил силы и ждал своего часа. Что заставило его высунуть нос именно сейчас? Пожар? Нет, его люди появились раньше. Слухи об ужине? Возможно. Или что-то ещё — что-то, чего он пока не видел.

— Капитан, — Михаил Игнатьевич указал ему на кресло — в этот раз тоном, не допускающим возражений, — и капитан сел, хотя видно было, что чувствует себя неуютно в мягкой обивке.

— Скажите мне, Ломов, — посадник вернулся к столу и оперся на него обеими руками, глядя на карту, — как вы думаете, зачем Демиду этот повар?

Капитан пожал плечами.

— Кабак отжать, полагаю. Это же деньги.

— У Демида своих кабаков полдюжины за стеной и харчевен с десяток. Зачем ему ещё один, да ещё в Слободке, где с клиентов взять нечего?

Ломов нахмурился, и Михаил Игнатьевич видел, как он пытается сложить два и два в уме. Честный служака, верный пёс, но стратег из него никакой. Видит то, что перед носом, а дальше — туман.

— Не знаю, ваша милость, — признал капитан наконец. — Может, повар ему чем-то приглянулся? Еда у него и правда знатная.

— Еда, — Михаил Игнатьевич усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Вы узко мыслите, капитан. Слишком узко.

Он обошёл стол и встал рядом с Ломовым, чтобы тот тоже видел карту.

— Смотрите сюда. Повар — это пешка. Талантливая, золотая, с огромным потенциалом — но всё равно пешка. Демиду плевать на его еду, на его кабак, плевать на деньги, которые этот кабак принесёт. Демид мыслит другими категориями.

Он взял со стола перо и очертил им границы серого пятна.

— Ему нужна Слободка. Не кабак, а весь район. Целиком.

Ломов уставился на карту с выражением человека, которому показали фокус, но не объяснили, в чём трюк.

— Зачем ему этот клоповник, ваша милость? Там же нищета одна.

— Затем, капитан, что этот клоповник граничит с центром города на востоке, — Михаил Игнатьевич провёл пером линию границы, — и с Посадом на западе. Это клин, вбитый между двумя половинами Вольного Града. Кто владеет этим клином — владеет проходом.

Он отложил перо и повернулся к Ломову.

— Представьте себе картину, капитан. Демид подминает Слободку под себя. Ставит там своих людей, открывает свои склады, лавки. Через полгода его обозы идут не в обход, через западные ворота, а напрямую — через Слободку в центр. Его мясники торгуют не на Посадском рынке за стеной, а на Торговой площади, в двух шагах от Палат. Его люди живут в городе, а не за стеной, и подчиняются его законам, а не моим.

Ломов побледнел — до него наконец начало доходить.

— Он возьмёт город в кольцо, — продолжал Михаил Игнатьевич. — Снаружи — Посад, который и так под ним. Изнутри — Слободка, которая станет его плацдармом. А между ними — центр, который постепенно задохнётся, как крепость в осаде, отрезанная от снабжения.

— Но это же… — капитан осёкся, подбирая слова. — Это война, ваша милость. Открытая война с городом.

— Нет. В том-то и дело, что нет. — Михаил Игнатьевич покачал головой. — Демид не дурак. Он не полезет на стены с топором, не будет жечь дома и резать стражников. Зачем, если можно сделать всё тихо, по закону и без единой капли крови? Купить одного, подмять другого, договориться с третьим. Сегодня у него один кабак в Слободке, завтра — три, послезавтра — целая улица, а через год окажется, что половина района работает на него, платит ему оброк и называет его хозяином. И всё это — без единого нарушения закона, которое я мог бы ему предъявить.

Ломов молчал, переваривая услышанное. Михаил Игнатьевич видел, как шевелятся желваки на его скулах — капитан злился, но злость эта была бессильной, потому что он понимал: посадник прав.

— А повар? — спросил Ломов наконец. — При чём тут повар?

— Повар — это знамя, — ответил Михаил Игнатьевич просто. — Символ, вокруг которого можно собрать людей.

Он снова указал на серое пятно.

— Вы сами сказали — слободские сбежались тушить пожар всем районом. Нищие, работяги, женщины, дети. Спасали чужой трактир, как собственные дома. Почему?

— Потому что… — Ломов задумался. — Потому что повар их чем-то зацепил. Кормит, наверное, или работу даёт.

— Не только. Он дал им кое-что поважнее еды и работы. Он дал им надежду, капитан. Надежду на то, что их вонючий угол может стать чем-то большим. Что они — не просто грязь под ногами, а люди, у которых есть своё место, символ, свой… — он помедлил, — … свой дракон над дверью.