Я окинул стол взглядом. Для человека, который живёт один в лесу, припасов неожиданно много.
— Деревенские подкармливают, — перехватил мой взгляд Пётр. — Лечу их, они несут, что могут. Грибами вот Гришина мать снабжает.
Я налил чаю, отрезал хлеба. Есть не хотелось, но надо. Пётр сел напротив, отхлебнул, глядя на меня поверх кружки.
— Ты надолго?
— Неделя. Отстранение.
— Это за что ж?
— Пономаренко в челюсть дал.
Пётр усмехнулся в усы:
— Ну, молодец. Давно пора было. А этот крысёныш чего?
— Протокол подделал. Не вышло. Внутреннее расследование теперь на него.
— Хорошо, — Пётр кивнул, словно подводя черту. — Значит, неделя у нас есть.
Он поднялся, достал одеяло, подушку.
— Ложись здесь, на лавке. Завтра в шхеры сходим, поговорим.
Я лёг, укрылся колючим солдатским одеялом. Пётр погасил лампу, но стало лишь немного темнее: белые ночи. Слышно было, как он возится в спальне, потом скрипнула кровать. Тишина.
Глядел в потолок и чувствовал, как отпускает. Напряжение последних дней, бой в имении, совет, аудиенция у Софьи, дорога, схватка с тварью, рыскуны в лесу, медведь — всё уходило куда-то вглубь, оставляя только пустоту и усталость.
Здесь было безопасно. Это дом моего наставника.
Утро началось с запаха копчёной рыбы и аромата сдобы. Я открыл глаза. Пётр уже накрывал стол.
— Ну ты спать, — не оборачиваясь, бросил он. — Умывайся. Завтракать будем, а потом на рыбалку.
На завтрак была копчёная рыба, деревенский пирог с крапивой, яйцом и зелёным луком. После мы спустились к реке.
Лодка оказалась старой, но течи не давала, хоть заплат на ней было видимо-невидимо. Пётр кинул на дно вёсла, удочки, садок.
— Греби, — кивнул он, усаживаясь на корму. — Да не части, восстанавливайся давай. Вижу, источник ещё не полный. Сколько набрал за ночь?
— Две трети.
— Добро. Полное истощение в бою — лучший способ раскачать резерв, если потом дать телу отдохнуть без магии. Ты молодец, что не хватался за эликсиры и макры при первой возможности. Пусть само работает.
— Как вы и учили.
Пётр одобрительно кивнул и невольно расплылся в самодовольной улыбке.
Лодка скользила по тёмной воде. Река здесь была неширокая, с илистыми берегами, поросшими камышом.
Я грёб размеренно, тело расслаблялось. Пётр молчал, поправлял снасти, смотрел на воду. Только когда мы прошли отмель и вышли в шхеры, пристав к скалистому берегу, он заговорил:
— Ну, рассказывай. Что там у вас в столице?
Я коротко пересказал: маг разложения, суицид при допросе, дисциплинарный совет, аудиенция у Софьи. Пётр слушал внимательно, не перебивая. Когда я дошёл до слов княжны «ваши родители умели держать удар», он заметно изменился в лице.
— Она так и сказала? — глухо спросил наставник.
— Так и сказала.
Пётр отвернулся, уставился на воду. Долго молчал.
— Знала она их, — произнёс дед наконец. — Многих знала. В том числе и твоих.
— Вы тоже, — сказал я.
— Знал, — сухо ответил Пётр и снова уставился на воду. — Закидывай удочку, Игорь. Это разговор долгий, никуда не денется.
Клевало вяло. Пётр, казалось, думал о чём-то своём. Я тоже молчал, глядя на поплавок. Потом он вдруг спросил:
— А зоокинез как? Открылся?
Я вздохнул.
— Нет. Пробовал вчера на рыскунах — ноль. Потом на медведе вашем — тоже.
Пётр нахмурился.
— Странно. На пятом уровне зоокинез обычно уже сам идёт, без усилий.
Он потёр переносицу:
— Хотя бывает иначе. Если в момент сильного стресса источник выдаёт что-то нестандартное, один навык может вытеснить другой. Вместо положенного открывается то, что сильнее.
Пётр качнул удилищем:
— Был у меня в ордене знакомый, Саввушка Корнеев. Ждал зоокинеза, готовился. А открылся у него биокинез — управление растениями. Полезная вещь в полевых условиях, надо сказать. Так вот, как в отставку вышел, стал садовником. Говорят, деревья у него по три урожая в год дают. Доволен, как медведь с мёдом.
— Значит, у меня тоже могло открыться что-то другое?
— Вполне, — кивнул Пётр. — Вопрос, что именно.
Я помолчал, собираясь с духом. Потом решился.
— Пётр Христофорович, я видел кое-что. Во время того боя с магами у одного из них я заметил красный контур вокруг тела, светящийся, как угли. Потом такой же в оцеплении у полицейского. Это не усталость. Я не знаю, что это.
Пётр резко повернулся:
— Красный контур? Точно красный, не алый, не оранжевый?
— Точно красный. Насыщенный. Как раскалённый металл.
— И только у тех двоих?
— Пока да.
Он задумался, постучал пальцем по удилищу.
— Может, это и есть твой дар, который ты так долго ждал. Расскажи подробней: в какой момент видел, как долго, менялся ли цвет?
Я вспомнил:
— У мага — когда он только вышел из проёма. Контур пульсировал, яркий, чёткий. У полицейского — секунду, потом пропал.
— А у первого мага яда в имении?
— Ничего.
Пётр медленно кивнул, будто что-то укладывая в голове.
— Ищи закономерности. Запоминай, кто засветился, при каких обстоятельствах. Веди записи. Думаю, ты видишь тех, кто пришёл извне и пока не устоялся, кто ещё не до конца слился с этим миром, а, может, наоборот уже слился.
— Вы знаете, что это такое?
— Нет, — Пётр чуть усмехнулся. — Это твой дар, Игорь, не мой. Мне со стороны не видно того, что видишь ты. Могу только сказать: развивай.
Вдалеке на берегу показался Бурый. Медведь постоял, принюхался, потом неторопливо потрусил вдоль берега.
— Патруль, — усмехнулся Пётр. — Всё чисто, раз он спокоен.
Я смотрел, как зверь исчезает за кустами. Учитель был частью этого леса, этого мира. Медведь служил ему без приказа, просто потому что так правильно.
А я не мог заставить остановиться даже рыскуна.
— Игорь, а ты знаешь, для чего на самом деле нужна инквизиция? — спросил Пётр, не глядя на меня.
Я пожал плечами:
— Ловить еретиков, газлайтеров, одержимых…
— Это верхушка, видимость, — он поправил удочку. — Маг разложения взорвал себя при одном вопросе. Ты понимаешь, что это означает? Не фанатизм, а дисциплину. За ним стоит организация, у которой смерть исполнителя дешевле его допроса. Таких не ловят обычными методами.
— А инквизиция умеет иначе?
— Инквизиция — это орден, в котором служат маги жизни. Мы опасны. Высокий уровень позволяет внушать мысли, управлять людьми незаметно. Поэтому за нами нужен жёсткий контроль. Следить за магами жизни могут только такие же. Софья Михайловна потому и возглавляет орден, что она сильнейшая: читает любого из нас, как раскрытую книгу.
— А попаданцы?
— Попаданцы — это хаос, — Пётр помрачнел. — Неизвестные цели, запрещённая магия. Они могут привести наш мир к затмению. Нашёл иномирца — действия просты: изгони его из захваченного тела. Не можешь — доставь в орден. Если и это не получается — уничтожь, не колеблясь.
— Значит, если я разовью свой дар видеть их, это ценность для ордена.
— Бесценная способность, — сказал Пётр просто. — Ты станешь лучшим охотником на попаданцев в империи, правда, для начала надо научиться пользоваться даром. И будь осторожен: если попаданцы связаны между собой, они это поймут и будут охотиться на тебя. Не забывай об этом.
Я промолчал. Мысль о том, что я — инструмент, была не нова, но сейчас прозвучала иначе. Не как угроза, а как предупреждение.
Я достал из кармана ключ. Тяжёлый, латунный, с выгравированными щупальцами. Протянул Петру.
— Это я снял с мага яда. С того, что засветился. У него на шее была татуировка — щупальце. У мага разложения — только кончик. А у мага, убившего мою семью, была целая татуировка осьминога. Думаю, это иерархия.
Пётр настороженно посмотрел на меня, затем взял ключ, поднёс к глазам, повертел. Его лицо каменело с каждой секундой.
