Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр

— Будет тебе утка, — пообещал я. — Заработал.

— То-то же, — он приосанился и покосился на меня с подозрением. — А чего это ты такой смирный? Обычно ты в таких случаях сверкаешь глазами и куда-нибудь врываешься.

— Ворваться никогда не поздно, — сказал я. — Сначала пойму куда.

До вечера я дожил, как на дежурстве живут до конца смены, механически и по расписанию. После обеда Филипп исчез по своим дипломатическим делам, а я вернулся к папкам, толку от которых не прибавлялось.

Вернулся старик, когда за окнами стемнело и дворцовые фонари развесили по дворику жёлтые пятна. Вошёл он неторопливо, как всегда, но походку его я уже научился читать. Филипп нёс новости и прикидывал, как их подать.

— Не спите, голубчик? И правильно, — он опустился в кресло напротив и принялся хозяйничать с чайным прибором. — Я тут, знаете ли, провёл день в беседах. Чиновники, атташе, у меня ведь в этом городе отыскались старые знакомые, вы не поверите. Пили чай, говорили о пустяках.

— И что говорят пустяки? — спросил я.

— Говорят прелюбопытное, — Филипп подал мне чашку и откинулся в кресле. — Помните три бригады, о которых на прощание рассказал магистр Серебряный? Немцы, израильтяне, швейцарцы, лучшие команды мира, посмотревшие на девочек и уехавшие. Я потянул за эту ниточку.

— И как?

— А вот как. Отказ в таких делах выглядит иначе, голубчик, — он отпил из чашки и покатал глоток во рту. — Недели переговоров, встречные условия, деликатная формулировка для протокола, так солидные люди выходят из неудобного контракта. А эти трое бежали. Каждой бригаде показали полные материалы, те самые снимки, которых нам с вами не дают. Каждая в тот же день разрывала контракт и улетала. Немцам предлагали гонорар, на который в Гейдельберге строят клинику, швейцарцу, говорят, сам министр в ноги кланялся. Все трое отказались от славы спасителей императорских дочерей и от таких денег, от каких не отказываются.

— Если только это не гарантированные два трупа на столе, — сказал я.

— Вот именно, — Филипп наклонился и долил мне чаю, хотя я не просил. — И ещё деталь, за достоверность которой не поручусь, но источник надёжный. Швейцарский профессор, светило, человек, который сорок лет режет и всякое видел, вышел из кабинета Чена белее мела. Его ассистент потом обмолвился в баре отеля одной фразой, которую запомнили. «Мы не боги». Больше из них не вытянули ни слова, подписка. Они что-то увидели на тех снимках, Илья Григорьевич. Что-то, чего не знаем мы с вами.

Я отставил чашку с чаем.

— Давайте я сложу вслух, — сказал я. — От меня прячут сосудистую карту, из анамнеза вырезали первые двенадцать лет. Лекари, допущенные к сёстрам, ходят с лицами, как на отпевании, поверьте, у меня есть источник. Три мировые бригады посмотрели полные снимки и сбежали в один день, наплевав на гонорары и на министров в ногах. И поверх всего этого, срочность, будто горит, хотя девочки прожили сросшимися двадцать лет. Филипп Самуилович, нас ведут на заклание. Сказку про «спасём обеих» сочинили для приезжих. От этой операции отказались все, кто видел правду, а хирургу из России её решили попросту не показывать. Видимо, чтобы не сбежал.

Филипп слушал меня, не перебивая, и лицо его старело на глазах, морщины проступали резче, как проступают на отсыревшей бумаге старые складки.

— Я обязан спросить, — сказал он тихо, когда я умолк. — Хотите уехать? Скажите слово, и я найду формулировки. Прятать от хирурга материалы, это нарушение всех договорённостей, и государь поймёт. Никто не вправе требовать от вас операции вслепую.

Глава 5

Мгновение я честно рассматривал этот выход. Сесть в самолёт, вернуться к жене, к матери, к людям, которые не прячут от меня снимки. Никто бы меня не осудил, кроме разве что одного человека.

Вместо ответа перед глазами стояла Лань, молча разворачивающая общий корпус, чтобы сестре было удобнее дотянуться до блюда, и Мэй, хохочущая над собственным «чинить», и немолодой отец во главе стола с надеждой во взгляде, какой не бывает и в молитве.

— Нет, — сказал я. — Уехать я всегда успею, большого ума для этого не надо. Сначала я хочу понять, от чего именно сбежали три светила, а потом уже решать. Только для этого нужна правда, а её мне тут никто не даст, от Чена до ваших дипломатических каналов.

— Тогда откуда вы её возьмёте, голубчик?

— От пациента. Бумаги пишут люди, а людям приказали. Тело не врёт и приказов не слушает.

Старик посмотрел на меня поверх чашки долгим взглядом, он уже понял, о чём его попросят, и уже прикидывал, во что ему это обойдётся.

День я провёл в кресле у окна, не раздеваясь. Сон не шёл, и я его не звал. Внутри работал диагност, тот самый, что не выключается никогда, и перебирал пазл, у которого не хватало середины.

Срочность, чужой страх и сбежавшие светила в этой истории имелись с избытком. Недоставало клинической картины, то есть единственного, с чем вообще умеет работать медицина.

Что должно быть на снимках такого, чтобы человек с сорокалетним стажем вышел от коллеги серым и заперся за подпиской? Общее сердце я увидел бы и без ангиографии, по одной осанке девочек за ужином. Единая печень без линии раздела пугает, но от неё не бегут молча, о ней спорят на консилиумах. Пазл не складывался, и каждый час этой ночи подталкивал к одному простому решению.

После этих раздумий меня вырубило прямо в кресле.

А проснулся я с четкой мыслью: «хватит копаться в чужих бумагах. Пора смотреть пациента».

Филиппа я поднял на рассвете, без жалости к его годам. Старик открыл дверь будто не ложился, он был одетым, свежим и я окончательно перестал верить в сказку про придворного лекаря на покое.

— Мне нужен осмотр, — сказал я с порога. — Сегодня. Обе девочки, наедине. Никакого Чена, никакого консилиума, охрана за дверью, камеры выключены, если в этом дворце такое вообще возможно. Руки, стетоскоп и полчаса времени.

— Вы представляете, что просите? — Филипп покачал головой. — Тела принцесс, это государственная тайна высшей категории, к ним двадцать лет не подпускали никого без протокола. Китайская сторона встанет на дыбы.

— Пусть встаёт, — сказал я. — Мне плевать на их протоколы, Филипп Самуилович, при всём уважении к великой державе. Я хирург. Пока не положу руки на пациента без чужих глаз, в операционную не войду, это моё последнее слово. Не выбьете осмотр, собираю чемодан. Вы же рука Империи? Вот и действуйте.

Старик молча смотрел на меня. Вздохнул всей грудью, как перед прыжком в холодную воду, и потянулся за своим безупречным пиджаком.

— Ох, голубчик, — сказал он с нежностью. — Знали бы вы, как я не люблю воевать. Ждите. И никуда не выходите, вы и так уже наверняка стоите у них поперёк горла.

Дверь за ним закрылась мягко, без стука, и я остался ждать.

Воевал Филипп Самуилович всё утро, не выходя из покоев. Он сидел у телефона, час за часом, на двух языках попеременно, и голос его ворковал, твердел, падал до ледяной придворной вежливости, от которой у меня через стенку стыли лопатки, и снова ворковал. Пару раз я разобрал слово «Александр», один раз — «Разумовский», произнесённое с такой весомостью, будто речь шла о действующем вооружении.

К одиннадцати он появился на пороге моей комнаты, промокая лоб платком.

— Пятнадцать минут, — сказал он. — Больше не дали, хоть режьте. Охрана за дверью, лекарей в комнате не будет, камеры мне поклялись отключить, а я сделал вид, что поверил. Работайте так, будто они пишут, голубчик. И вот ещё что. Профессор Чен в бешенстве, тихом и безупречно вежливом, мне передали дословно: «Гость подвергает сомнению работу принимающей стороны». Вы можете нажить себе врага окончательно.

— Переживу, — сказал я, подхватывая укладку. — В друзья я к нему не набивался.

Фырка я, к его громкому возмущению, оставил в покоях. Сосредоточенность мне сегодня требовалась вся, без ехидных комментариев в ухо.

До восточного крыла нас вели через два поста, и на каждом бумаги Филиппа изучали, будто видели впервые. У высоких дверей в покои сестёр нёс службу давешний караул, а чуть в стороне, у окна, спиной к нам, стоял Чен.