Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр

Он не обернулся. Стоял, глядя во внутренний дворик, прямой, с заложенными за спину руками, и неподвижность этой спины говорила о его мнении понятнее всяких слов. Проходя мимо, я кивнул ему в спину, из чистого удовольствия.

— Пятнадцать минут, — негромко напомнил Филипп и остался у дверей, лицом к охране, как телохранитель. — Время пошло, Илья Григорьевич.

Дверь за мной закрыли.

Покои сестёр оказались светлыми и на удивление живыми после дворцовой парадности. Широченная кровать, сшитая, как и их платья, на двоих, заваленный книгами низкий стол, на стене бумажные журавлики на нитках, а среди иероглифических корешков на полке я с изумлением углядел учебник русского языка с торчащими закладками.

Сёстры сидели на кушетке у окна и при моём появлении обе просияли.

— Лекаль! — Мэй замахала рукой так, что качнулся общий корпус, и Лань привычно спружинила, удержав равновесие. — Ты плисёл нас смотлеть! Нам сказали. Мы капитально готовы.

— Капитально? — не удержался я.

— Новое слово, — гордо объяснила Мэй. — Вчела выучила. Класивое. Капитально!

— Слово хорошее, — согласился я, ставя укладку на стол. — Только лекари его боятся, нам лучше, когда всё просто и скучно. Договоримся так, я смотрю и щупаю, а вы говорите всё как есть. Что болит, где тянет, когда устаёте. Без геройства и без вежливости, обе. Здесь можно.

— Мы холосо себя чувствуем, — тут же вежливо сказала Лань.

— Вот об этом я и говорю, — вздохнул я. — Это была вежливость. Ещё одна такая, и я пожалуюсь вашему папе.

Мэй прыснула, и даже тихая Лань улыбнулась, опустив глаза. Лёд тронулся. Я вымыл руки у маленькой раковины в углу, согрел ладони и начал работать.

Четверть часа, срок, который умелые руки способны растянуть на целую историю болезни. Аппаратура видит глубже, только настраивают её люди, а людям здесь приказали. Руки приказом не настроишь, и я читал девочек ладонями, глазами и стетоскопом.

Первое я смутно заметил ещё на банкете и теперь подтверждал при дневном свете. Девочки были разными. По таблицам они шли близнецами с одинаковыми показателями, а вживую разница начиналась с кожи. Мэй сидела румяная, тёплая, с влажным блеском в глазах, и её половина общего корпуса дышала глубоко и жадно.

Лань рядом с сестрой выглядела восковой. Ровная бледность с лёгкой желтизной, какой не даёт ни усидчивость, ни бессонная ночь за учебником, покрывала её от лица до протянутой мне руки, и губы у неё на свету отдавали едва заметной синевой, для лекаря кричащей.

— Руку, — попросил я Лань.

Она протянула тонкую кисть, прохладную и суховатую, и кожа, собранная в складку на предплечье, расправлялась чуть медленнее, чем следовало. Сниженный тургор. Пульс на лучевой артерии частил, за сотню, и наполнение его мне совсем не понравилось, нитка, а не пульс двадцатилетней девушки в покое.

— Устаёшь? — спросил я, не отпуская её запястья. — Днём. Хочется лечь?

Лань покосилась на сестру, потом на меня, и по её лицу было видно, как борются вежливость и уговор.

— Немного, — призналась она. — После обеда. Голова кружится, если быстло встаём. Мэй сильная, она телпит, когда я ляг хочу.

— Я не телплю! — возмутилась Мэй. — Мне не тлудно. Она лёгкая.

Для сравнения я взял руку Мэй, и сравнение ударило сильнее любого снимка. Горячая полнокровная рука, пульс частый, но крупный, размашистый, как у сердца, привыкшего ворочать двойной объём. Я попросил разрешения послушать и приложил стетоскоп слева, у самого края их общей грудины.

Сердце Мэй работало, как насос на пределе мощности. Тоны стучали громко и хлёстко, верхушечный толчок шёл разлитой, усиленный, приподнимая мембрану стетоскопа под моими пальцами, а поверх тонов слышался мягкий систолический шум большого потока, прогоняемого сверх всякой нормы.

Такой звук я встречал у матерей на сносях и у доноров в парных кровотоках, где одно сердце месяцами тянет двойную работу. Пока оно справлялось, и даже хорошо, молодое сильное сердце. Только у любого насоса есть паспорт, и у этого паспорта заканчивались страницы.

Я передвинул стетоскоп на половину Лань.

Её сердце частило следом за сестринским, но било мельче, экономно, как мотор, которому не хватает топлива. Дыхание с её стороны шло поверхностное, верхушками, и глубокий вдох, о котором я попросил, дался ей со второй попытки.

Дальше я пошёл руками по зоне сращения, и бумаги соврали мне в третий раз за сутки.

В карте мост между сёстрами описывался скупо, единым фиброзным кольцом с мягкими тканями. Под моими пальцами лежало другое. Ткань моста была плотной, ригидной, местами хрящевой на ощупь, а кожа над ним истончилась и приросла к тому, что лежало под ней, потеряв всякую подвижность, какую даёт здоровая клетчатка. Сращение таким не бывает. Эту мёртвую каменистую плотность оставляет после себя рубец, и рука хирурга ни с чем её не перепутает, потому что режет её потом часами.

Под самый конец, на нижнем краю моста, глаза зацепили ещё одно. Вдоль края, с переходом на живот Лань, тянулась тонкая белесая полоска, старая, выцветшая до цвета самой кожи. Я бы принял её за растяжку или за складку, каких много на сросшихся телах, если бы полоска не была такой прямой. Природа не чертит по линейке. Полоску я отметил про себя, в ту графу, куда лекарь складывает непонятное.

Оставалось главное, и вот тут мне отчаянно не хватало Сонара. За годы я привык просвечивать пациентов одним усилием воли, а теперь стоял над самым сложным сращением в своей практике, как часовщик, у которого отобрали лупу. Оставались руки. Руки и ещё кое-что, чего не было ни у немцев, ни у швейцарцев.

— Фырк, — позвал я одними губами. — Твой выход. Зона сращения, сосуды печени. Ныряй и рассказывай, что видишь. Своими словами.

— Обижаешь, двуногий, я всегда своими, — бурундук стёк с моего плеча, покрутился над мостом, примериваясь, и канул вниз, как в воду, только хвост мелькнул.

Девочки, ясное дело, ничего не заметили. Мэй рассказывала что-то сестре по-китайски, поглядывая на меня с любопытством, а я стоял, держа ладонь на краю моста, и слушал голос, который во всём мире слышал я один.

— Так, я внутри, — деловито доложил Фырк из-под моей ладони. — Ага. Вижу большую жилу, толстую, как канат, гудит. От неё расходятся рукава. К громкой девчонке рукав широкий, полноводный, прямо река, аж берега распирает, налито густо и тепло. — Он завозился, голос ушёл глубже. — А к тихой… Хм. Двуногий, тут ручеёк. Тощий, вялый, еле сочится. И сухо на её половине, понимаешь? У громкой всё блестит и переливается, а у тихой бледно, как в амбаре к весне.

Я слушал, не шевелясь, и переводил его амбары и реки на свой язык. Общая печень с грубо перекошенным кровоснабжением. Основной ствол уходит на половину Мэй, доля Лань сидит на тощем притоке и живёт впроголодь, годами, изо дня в день.

— И вот ещё, — добавил Фырк уже без ёрничества. — Посерёдке, где они сшиты, всё какое-то неправильное. Жилы там продираются, как через бурелом. Я в твоих пациентах, сам знаешь, наплавался, а такого не видел.

— Выходи, — шепнул я.

Рыжая молния выскользнула из моста, взлетела мне на плечо. Время моё тем временем вышло.

В дверь деликатно постучали, и голос Филиппа произнес из-за створки что-то по-китайски, судя по тону, выторговывая мне последнюю минуту.

— Всё, девочки, — я выпрямился и накрыл их пледом с кушетки. — Спасибо. Вы молодцы, обе. Никакой вежливости, всё честно, как договаривались.

А сам держал лицо, потому что внутри уже сложился ответ на половину вопросов этой недели, и ответ был скверный.

Лань угасала. Тихо, без жалоб, с улыбкой и учебником русского языка. Всё, что я собрал руками, и всё, что принёс из глубины Фырк, складывалось в одну картину. Общая печень с перекошенным надвое кровотоком, река на половину Мэй и тощий ручей на половину Лань, и гремящее сердце Мэй, тянущее на себе обеих.

Молодости ему хватит ещё на сколько-то, а дальше оно начнёт сдавать, и вниз пойдут уже две кривые сразу. Отсюда и срочность, о которую я ломал голову. По моим прикидкам, весьма грубым, без снимков и цифр, счёт шёл на недели, и кто-то здесь это прекрасно знал давно, и прятал от меня вместе с ангиограммами.