Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael"

Четыре дня до открытия и до того, как в этот зал придут настоящие гости. Купцы, дворяне, может даже кто-то из Совета. Люди, которые платят серебром и ждут, что их удивят.

Сегодняшний ужин — репетиция. Проба пера, как я сказал ребятам.

Но глядя на сытые, довольные лица за столом, я понял: черновик вышел неплохой.

Разговоры за столом стали громче, когда первый голод отступил.

Бык рассказывал, как чуть не свалился с крыши, когда подгнившая доска треснула под ногой. Волк ржал, вспоминая, как Бык висел на стропилах и орал благим матом. Плотники спорили о том, какой породы дерево лучше держит огонь — лиственница или дуб. Лука, осоловевший от сытости, объяснял кому-то из подмастерьев, почему морёный дуб стоит дороже серебра.

Обычный вечер после тяжёлого дня. Усталые люди, горячая еда, тепло камина. Я стоял у стены, наблюдая за залом, и думал, что именно так оно и должно быть.

Варя собирала пустые миски, Антон помогал — таскал их на кухню, стараясь не расплескать остатки соуса. Матвей с Тимкой гремели посудой где-то в глубине. Угрюмый сидел во главе стола, слушал разговоры вполуха и крутил в пальцах кусок фокаччи.

Всё было хорошо.

А потом дверь распахнулась с таким грохотом, что Варя выронила миску.

На пороге стоял пацан лет двенадцати — один из тех, кого Угрюмый использовал как разведчиков. Глаза круглые, грудь ходит ходуном.

— Дядь Угрюмый! — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Там… там…

Смех за столами стих, будто кто-то задул свечу. Все повернулись к двери.

Угрюмый поднялся медленно, без суеты. Лицо у него окаменело, глаза сузились.

— Отдышись, — сказал он ровно. — И говори толком.

Пацан сглотнул, ухватился за дверной косяк.

— Окружают! Посадские! Со всех сторон идут!

— Сколько?

— Много. Дядька, там все улицы черные от народу. И телеги пригнали, выезд перекрыли.

В зале стало очень тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивают свечи в люстрах.

Угрюмый вытер рот тыльной стороной ладони — жестом, который я видел у него только в моменты, когда дело пахло кровью.

— Кто ведёт?

— Не знаю. Здоровый мужик на возке, в богатой шубе. Бородатый.

Угрюмый переглянулся со мной. Одного взгляда хватило — мы оба поняли.

Демид. Медведь вылез из берлоги и пришёл за своим.

— Волк, — Угрюмый говорил негромко, но его слышал весь зал. — За нашими бегом. Бык, тут остаешься.

Волк кивнул и выскочил на задний двор. Остальные замерли на местах, переглядываясь. Кто-то потянулся к поясу, где висел плотницкий топор.

Бык отодвинул ставню, выглянул.

— Мать честная… — выдохнул он.

Я подошёл к окну, встал рядом.

Площадь перед «Веверином» была чёрной от людей. Не десять, не двадцать — полсотни, может больше. Крепкие мужики в добротных тулупах, с дубинами и цепями в руках. Кое у кого факелы — не зажжённые, но готовые вспыхнуть по первому слову. Стояли молча, полукругом, перекрыв все выходы с площади.

Это была армия. Маленькая, но настоящая.

И во главе этой армии, прямо напротив крыльца, стоял богатый возок. Из него как раз неспешно, по-хозяйски выбирался человек, будто пришёл к себе домой.

Демид Кожемяка.

Я видел его впервые, но узнал сразу. Огромный, широкий в плечах, с густой чёрной бородой и маленькими, глубоко посаженными глазами. Шуба на нём стоила больше, чем весь «Золотой Гусь» — тёмный соболь, тяжёлый и блестящий. На голове ничего, будто мороз ему нипочём.

Он остановился, задрал голову, разглядывая вывеску над дверью. Драконья голова работы Луки смотрела на него сверху вниз.

Демид усмехнулся — я видел это даже с такого расстояния — и что-то сказал своим людям. Те расступились, освобождая дорогу к крыльцу.

— Саня, — голос Угрюмого был хриплым. — Это захватчики на мою землю пришли.

Я обернулся. Угрюмый стоял посреди зала, и в руке у него был топор — тот самый, который он носил за поясом. Лезвие тускло блестело в свете свечей.

Мужики поднимались из-за столов, один за другим. У кого молоток, у кого стамеска, у кого просто кулаки. Бык сжимал обломок доски, как дубину.

Двадцать человек против такой толпы. Плотники и каменщики против бойцов Посада.

— Погоди рубить, — сказал я, положив руку Угрюмому на плечо. — Сначала послушаем, почем нынче совесть.

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом. Потом медленно кивнул, не убирая топор.

В дверь постучали тяжело и властно.

Так стучат люди, которые уверены, что им откроют.

Глава 7

Стук повторился.

Я посмотрел на Угрюмого. Он кивнул, перехватил топор поудобнее. За его спиной Бык сжимал обломок доски, а Волк уже исчезал в глубине зала, спеша к чёрному ходу, собирать людей по Слободке.

Хорошо. Теперь нам нужно выиграть время.

— Варя, — сказал я негромко. — Детей на кухню и сами туда. Не высовывайтесь.

Она побледнела, но спорить не стала — схватила Антона за руку и потащила к двери. Остальные мужики сбились в кучу в центре зала.

Я подошёл к двери и распахнул её настежь.

Морозный воздух ударил в лицо, и пар от дыхания повис в воздухе белым облачком. На крыльце стоял здоровенный детина — один из тех, что маячили на площади, — с занесённым для нового удара кулаком. За его спиной темнела толпа, а ещё дальше, у богатого возка, ждал Демид.

Я вышел первым, не дав детине опомниться. Он отступил на шаг, растерявшись — видно, ожидал чего угодно, только не того, что дверь откроется ему навстречу.

За мной встал Угрюмый, положив руку на топор. Рядом — Бык, загородивший собой половину дверного проёма. Трое против толпы. Расклад так себе, но показывать это нельзя.

Демид двинулся к крыльцу, и толпа расступилась перед ним, как вода перед носом корабля. Вблизи он оказался ещё больше, чем из окна — настоящая гора, закутанная в соболью шубу. Шёл неспешно, вразвалочку, будто на прогулке. Остановился в трёх шагах от крыльца, задрал голову, разглядывая меня маленькими тёмными глазками.

Открыл рот, чтобы заговорить.

— Добрый вечер, господа! — я его опередил, широко улыбнувшись. — Рановато вы. Мы открываемся через четыре дня. Или вы очередь занимать пришли? Тогда должен огорчить — у нас строго по записи.

Повисла тишина.

Площадь замерла. Толпа посадских бойцов смотрели на меня так, будто я на их глазах отрастил вторую голову. Слышно было только, как скрипит снег под чьими-то ногами.

Демид молчал.

Секунду, две, три. Я держал улыбку, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. Если он сейчас рявкнет команду — нас сомнут раньше, чем Волк успеет добежать до первого переулка.

А потом Демид засмеялся.

Его басовитый смех раскатился по площади, как гром. Он смеялся от души, запрокинув голову, и борода его тряслась, а маленькие глазки совсем утонули в складках щёк.

— Ох, повар… — он вытер выступившие слёзы тыльной стороной ладони. — Ох, уморил. По записи, значит. Очередь занимать. Добрая шутка, ей-богу, добрая.

Толпа за его спиной неуверенно зашумела. Кто-то засмеялся, притопнув ногой.

— Остёр на язык, — Демид отсмеялся и посмотрел на меня уже серьёзнее, хотя усмешка ещё пряталась в уголках губ. — Люблю таких. С тупыми скучно, а с тобой, гляжу, не соскучишься.

Он сделал шаг ближе, и от него пахнуло дорогим благовонием и кровью, что ли? Или кожей, той самой, которую выделывают на его заводах за городской стеной.

— Но пошутили — и будет, — голос его стал мягче, почти дружелюбным. — Пора и за дело поговорить. Пригласишь внутрь, хозяин? Или так и будем на морозе топтаться?

Я не сдвинулся с места.

Стоял на крыльце, загораживая вход, и смотрел на Демида сверху вниз — единственное преимущество, которое давали мне эти три ступеньки. Он ждал ответа, и улыбка всё ещё играла на его губах, но глаза уже не смеялись. Глаза считали, прикидывали, взвешивали.

— Незваный гость, говорят, хуже разбойника, — сказал я спокойно. — Говори здесь, Демид. В моём доме слушают друзей, а вот чужаков слушают на пороге.