Потом я увидел Мышь. Она задержалась у кухарки, поэтому сейчас быстро впихивала в себя скудный завтрак.
Я присел рядом и окинул ее внимательным взглядом.
— Ну? — шепнул я. — Как ночь пережила?
— Кашляла, — честно ответила она. — Но… меньше. И не так… — она пошевелила пальцами у горла, подбирая слово, — не так рвано. Будто бы из груди меньше дергает.
— Мокрота выходила? — спросил я.
— Что? — не поняла она.
— Слизь, — уточнил я. — Плевалась?
— А, — она поморщилась. — Плевалась. Фрося меня в угол прогнала, сказала, чтоб не харкалась рядом с котлом. Но… — в ее голосе мелькнула робкая гордость, — из меня столько дряни вышло. Я думала, захлебнусь. А потом сразу как‑то… легче стало.
Хороший признак. Организм начал выкидывать то, что годами копил в легких. Главное — не загнать туда новую заразу.
— Вечером повторим, — сказал я. — И мазь — тоже. Пока есть.
Она кивнула и вдруг тихо добавила:
— Спасибо.
Слово прозвучало так непривычно в этом помещении, что я чуть язык не прикусил.
— Не спеши, — буркнул я. — Благодарить будешь, когда зиму переживешь.
Она невесело усмехнулась и уткнулась обратно в миску.
В этот момент воздух над нашим столом словно бы загустел, как перед грозой. Тень упала поперек моих рук.
Я поднял взгляд.
Кирпич.
Сегодня он выглядел хуже, чем обычно. Лицо, и без того кирпично‑красное, теперь имело четкую асимметрию: левая щека распухла так, что глаз чуть сузился. Под ним — желтоватый полукруг старого синяка. Губу справа он прикусил до крови — видно, ночью пытался заглушить боль.
Запах подтвердил мои выводы. Даже сквозь общий аромат капустной похлебки я уловил знакомую, сладковато‑гнилостную ноту: воспаленная десна, возможно, гной под корнем.
Он оперся кулаком о стол, наклонился ко мне так, чтобы его шестерки, болтавшиеся чуть позади, видели только спину.
— Ну? — прохрипел он. — Готов?
Я отставил миску.
— Готов, — так же тихо ответил я. — Но не здесь. Хочешь, чтобы все видели, как ты корчишься от полоскания?
Глаза у него опасно сузились, но не от злости — от укола гордости.
— Где? — отрывисто спросил он.
— Там же, где и вчера, — ответил я. — Через полчаса. Один. Шестерок своих либо отправь прогуляться, либо возьми только одного, если боишься.
— Я никого не боюсь, — автоматически рыкнул он.
— Тогда никого не бери, — пожал плечами я. — Решать тебе.
Мы секунду мерялись взглядами. Гордый бык и хромой пес. Точнее — самодовольный бугай и бывший придворный магистр-алхимик, запертый в щенячьем теле.
Кирпич злобно дернул подбородком.
— Жди, — отрывисто бросил он и ушел.
Жгут и Шнурок мелькнули за его плечами, переглянулись, но ничего не сказали. В их глазах я прочитал простую юношескую арифметику: если я сейчас не помогу их вожаку, им будет на ком выместить злость. Если помогу — у них в компании заведется ценный знахарь.
Глава 7
После разговора с Кирпичом я не стал тратить время впустую и, как только тот скрылся с горизонта, отправился в наш закуток. Там сразу заглянул под доску — мазь и остатки трав были на месте.
А вот вчерашнее полоскание выглядело, мягко говоря, не очень. И чтобы не влететь по-крупному, я решил, от греха подальше, приготовить свежее.
Быстро сбегал за водой, а потом повторил вчерашнюю схему, только сделал раствор еще крепче: больше полыни, чеснока, соли и уксуса. Мяты — совсем немного, ровно настолько, чтобы рот не свело судорогой. Воды — чуть меньше.
Когда я закончил мешать, жидкость в горшочке приобрела болотный оттенок и такой запах, что я сам едва не поморщился.
— Ну уж нет, — пробормотал я, отливая половину в отдельную тару — ту самую маленькую пиалу, — это удовольствие — только для избранных.
Остаток можно было развести водой — это пойдет потом Мыши и, если получится, Тиму.
Я как раз накрывал пиалу ладонью, собирая в ней эфир, когда в проходе между сараем и стеной что‑то загородило свет.
Кирпич вошел, пригибая голову. В узком закутке он казался еще массивнее. Челюсть с левой стороны была почти квадратной от отека.
— Ты один? — спросил я, скользнув взглядом за его плечо.
— Один, — огрызнулся он. — Че, боишься, что свидетели будут?
— Боюсь, что орать начнешь, — спокойно ответил я. — А тут стены тонкие.
Он глухо хмыкнул, но шутка на самом деле попала в цель: перспектива визжать от боли при шестерках его явно не устраивала.
— Ну, лекарь, — протянул он, усаживаясь на корточки и устало прислоняясь спиной к стене, — колдуй.
Я сел напротив и поставил пиалу между нами.
— Для начала, — сказал я, — открой рот и покажи, что там творится.
Он скривился.
— Я тебе не барышня, чтобы рот разевать, — процедил он.
— Тогда и помирай сам по‑тихому, — пожал я плечами, потом уже более мягко добавил: — Думаешь, мне это удовольствие доставит? Но так я точнее узнаю, чем еще можно тебе помочь.
Он выругался сквозь зубы, но подчинился. Разжал челюсти, оттянул уголок рта.
Запах ударил сильнее. Я наклонился ближе.
Справа внизу десна была красной и опухшей, зуб казался чуть вытолкнутым из ряда. Вокруг основания — налет желтовато‑серого цвета. Сбоку виднелись крошечные белые пузырьки гноя. Пальцем трогать не стоило — не те условия, да к тому же был серьезный риск получить после этого удар, который я могу не пережить.
— Давно болит? — хрипло спросил я.
— Неделю… — он поморщился, помялся, потом махнул рукой и выдал: — Да хрен с ним. Не неделю. Давно. Иногда отпускало, потом опять. А позавчера, как на ветре постоял… — он сжал кулаки. — Ночью чуть стену не сожрал.
Значит, процесс шел давно. Мой полевой опыт подсказывал: если бы было совсем плохо, Кирпич уже валялся бы в лихорадке. Пока организм справлялся, но это ненадолго.
— Слушай внимательно, — сказал я. — Сейчас будешь делать точно то, что я тебе скажу. Ни больше, ни меньше. Иначе будет хуже.
— Угрожаешь? — приподнял он бровь на здоровой стороне лица.
— Предупреждаю, — отрезал я. — Я не бог, чтобы опухоль с болью за секунду убрать. Я лишь могу помочь организму не сдохнуть от заражения. Улавливаешь разницу?
Он молчал, но взгляд стал внимательнее.
Я пододвинул к нему пиалу с крепким раствором.
— Набирай в рот, — сказал я. — Держи на больной стороне. Щеку не надувай, просто прижми язык, чтобы жидкость просочилась в десну. Считай до двадцати. Потом сплюнь на землю. И так — три раза.
— До двадцати… — проворчал он. — Считай сам.
— Нет, — покачал я головой. — Ты. Про себя. Это важно.
Он хотел, наверное, спросить, какая к черту разница, кто будет считать, но не стал. Взял пиалу, поднес к губам, вдохнул — и поморщился так, что я еле сдержал улыбку.
— Ты этим меня убить собрался? — прорычал он.
— Если бы хотел убить, — заметил я, — то был бы полным идиотом. Подумай, что сделает со мной Семен, когда твои дружки сольют ему информацию про виновника твоей смерти? Так что хватит трындеть. Приступай.
Он выругался и залпом влил в рот половину содержимого.
Его повело.
Мышцы на шее вздулись, глаза вылезли, как у рыбы. Он зажал рот ладонью, челюсти стиснул так, что скрипнули. Пальцы правой руки намертво вцепились в колено.
— Носом, — напомнил я. — Дыши носом. Считай.
Он яростно сверлил меня взглядом, но считал. Я это точно чувствовал. По‑своему, примитивно, но считал, для верности загибая пальцы: «Раз… два… три…». Каждый вдох давался с боем.
На «десять» уголок левого глаза у него дернулся, на «пятнадцать» — на висках выступил пот. На «двадцать» он рывком наклонился и со звериным рыком сплюнул.
Жидкость вылетела изо рта вместе с тягучей, желтовато‑кровяной слюной. На земле образовалось мерзкое, радужное пятно.
Кирпич некоторое время тяжело дышал, упершись кулаками в колени. Я молчал. Иногда лучшее, что может сделать врач, — это не лезть с утешениями.
