Мы с мамой никогда не могли их как следует побелить — не было ни денег. что бы людей нанять, ни возможности дотянуться даже на стремянке. Теперь эти жилищные проблемы казались такими мелкими, почти райскими. Лучше уж сидеть в той старой, но своей квартире и изворачиваться, скрывая от матери подработки, чем быть запертой в этой ледяной клетке с Бестужевым.
Самым жестоким парадоксом было то, что, сбежав от матери ради независимости, я оказалась в ситуации, где моя свобода была попрана еще более грубо и окончательно. И главное — как теперь зарабатывать деньги?
Мой ноутбук дышал на ладан, а в конце года предстояла курсовая, без которой можно было попрощаться с институтом. Что-бы сидеть в компьютерном клубе мне нужны средства. А как их добыть, если мой тюремщик явно не одобрит моих побегов на подработки? Замкнутый круг. Безвыходное положение.
От безысходности я повернулась на бок и снова посмотрела в окно. Небо окончательно потемнело, по стеклу застучали первые тяжелые капли дождя. Глаза слипались от усталости и нервного истощения. Не помня себя, я провалилась в тяжелый, беспокойный сон.
Чтобы проснуться от странного ощущения жара. В холодной комнате стало невыносимо душно. Я попыталась перевернуться и уткнулась во что-то большое, твердое и невероятно пушистое. От этого «чего-то» исходил согревающий жар и странный запах — не собачий, а дикий, холодный, как мята и лед, но при этом обжигающе теплый.
Медленно открыв глаза, я чуть не закричала.
Рядом со мной на кровати, занимая больше половины пространства, лежал огромный белый пес.
Он был не просто большим — он был колоссальным. Огромная туша!
Его мощная грудь медленно поднималась и опускалась в ритме сна, а белая, почти сияющая в полумраке шерсть казалась нереально густой. В комнате уже стемнело, и только отсветы городских огней выхватывали из тьмы его силуэт.
Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Я замерла, боясь пошевелиться. Он повернул ко мне свою крупную голову. И в темноте загорелись два холодных куска льда — его глаза. Пронзительные. Они уставились прямо на меня. В них не было животной злобы, но читалась бездонная, хищная осознанность, от которой кровь стыла в жилах.
Чем же тебя кормили, зверюга? — пронеслось в голове, отдаваясь истерической ноткой. — Бестужев что, своих врагов тебе скормил, раз ты такой огромный?
Инстинктивно я попыталась отползти к краю кровати. Мгновенно раздалось низкое, предупреждающее рычание, исходящее из самой глубины его груди. Я застыла.
Рычание прекратилось. Сделала еще одну попытку двинуться — и снова рык, на этот раз громче и злее. Его уши настороженно встали дыбом, и прежде чем я успела осознать происходящее, он поднял свою тяжелую, могучую лапу и положил ее мне поперек бедер, мягко, но неотвратимо придавив меня к матрасу. Затем он устроился поудобнее, не сводя с меня ледяного взгляда.
Ужас сковал меня. Нужно было как-то установить контакт, успокоить его. — Х-хороший песик… — прошептала я дрожащим голосом.
В ответ он зарычал, оскалив белоснежные клыки. Ему явно не нравилось, когда я называла его собакой. — Ладно, не песик… Пушок? — выдавила я уже совсем тихо.
Оскал стал еще более угрожающим. Он клацнул зубами прямо у моего лица. От этого резкого, костяного щелчка во мне что-то сорвалось. С диким визгом я рванулась с кровати, кубарем скатилась на пол и бросилась к двери.
Но он оказался проворнее. В одно мгновение он оказался между мной и выходом, преградив путь. Он сидел, огромный и невозмутимый, и его молчаливый вид был красноречивее любого рыка. Выход был заблокирован.
Я прислонилась спиной к холодной каменной стене, пытаясь перевести дух. За окном была глубокая ночь. Я проспала целый день. Завтра понедельник, пары, а я нахожусь в плену у безумного оборотня и его гигантского пса-телохранителя.
Полная, абсолютная, беспросветная задница.
Бестужев оставил своего питомца следить за мной. И теперь я понимала — выбраться отсюда будет не просто сложно. Это будет практически невозможно.
15
Время текло медленно и уныло. Я сидела на кровати, прижавшись спиной к холодному изголовью, и поджала к груди ноги, стараясь стать как можно меньше, незаметнее. Мои пальцы бессознательно впивались в ткань джинс, а взгляд был прикован к гигантскому белому псу, разлегшемуся в моих ногах.
Он лежал с закрытыми глазами, его мощный бок медленно и равномерно поднимался в такт дыханию. Но длинные, заостренные уши были напряжены и подняты высоко, улавливая каждый звук в тишине комнаты. Он слушал. Слушал меня, мое прерывистое дыхание, стук моего сердца, который, казалось, отдавался гулким эхом в этой каменной коробке.
Так я просидела уже почти час. Оцепенение и страх постепенно сменялись нарастающим, вполне физическим дискомфортом. Тело затекло, в мышцах ломило от неподвижности, а в животе скрутило от голода так, что сводило зубы.
Чертов Бестужев. Хам и негодяй. Мысль пронеслась злой искрой. Даже тюремщики кормят своих заключенных.
Я попыталась припомнить, когда ела в последний раз. Субботний обед перед злополучной подработкой. Потом уже не до того было.
Весь вечер в особняке на ногах, адреналин, потом ночь у Миры, где было не до еды, а затем... затем этот переезд. Сейчас за окном была глубокая ночь с воскресенья на понедельник. Получалось, я не ела почти двое суток. И проспала целые сутки, вырубленная нервным истощением. Этот оборотень выматывал мои нервы и играл с ними как котенок с клубком ниток до полного его распутывания.
Может, он и не волк вовсе? Может, он огромный, ядовитый котик? — эта абсурдная мысля заставила меня усмехнуться про себя. Я тут же отогнала ее, тяжело вздохнув. Юмор не спасал. Спасало лишь навязчивое, животное желание найти хоть крошку хлеба.
— Зверюга... — мой голос прозвучал хрипло и непривычно громко в тишине. Пес не пошевелился. — А тебя тоже хозяин не кормит?
Я говорила скорее для себя, чтобы заглушить урчание в пустом желудке. Но в тот же миг он открыл глаза. Два куска льда, светящихся в полумраке, уставились на меня без всякого выражения. Мне показалось, что в его взгляде мелькнуло что-то... скажем так, откровенно сомневающееся в моих умственных способностях.
И тут мой желудок предательски и громко заурчал, словно опровергая все мои попытки сохранить остатки достоинства.
Он медленно поднялся с кровати. Встав на все четыре лапы, он действительно казался исполином. Его холка была почти на уровне моего плеча, когда я сидела. Он потянулся, его мускулы играли под белой шерстью, потом он спрыгнул с кровати и подошел к двери. Ловко зацепился зубами за ручку и потянул на себя. Дверь бесшумно открылась. Он обернулся на пороге и посмотрел на меня. Взгляд был четким, ясным: Идешь или нет?
Ну а кто я такая, чтобы спорить с волей такого великолепного зверя? Да и голод брал верх над страхом. Я сползла с кровати и поплелась за ним по темному коридору.
Он привел меня на кухню, уселся у выхода, заблокировав его своей тушей, и уставился на меня как надзиратель.
Я почувствовала себя лабораторной мышью в лабиринте. Осмотрелась. Кухня, как и все здесь, была выдержана в стиле «ледяная пещера минималиста-социопата-СириусаматьегоБесстужева»: глянцевые черные поверхности, хромированные ручки, никаких лишних деталей. Ни уютной скатерти, ни баночки с печеньем, ни даже магнитика на холодильнике. Стерильно и бездушно.
Вот бы его триггернуло от скатерти с с ромашками наверно. Я бы посмотрела на его лицо. И сахарницу в форме кролика сюда бы. Чтобы совсем до инфаркта его довести. Он меня точно тогда выселит и обходить будет десятой дорогой.
Пришлось заняться исследованием. Я принялась осторожно открывать шкафчики. Они оказались почти пустыми. В одном нашлась коробка с дорогим чаем и стеклянный заварочный чайник. Уже что-то. Посуда была идеально чистой, будто ею никогда не пользовались. Нашла простую белую чашку.
