Бывает и хуже? Том 11 (СИ) - Алмазов Игорь

Он отвёл глаза и кивнул.

— Медицина держится на том, что коллеги сообщают друг другу об ошибках. Если человек боится, что его унизят — он ошибку скроет. Поэтому правило простое. Ошибку коллеги обсуждают наедине. Всегда. Даже если коллега тебе не нравится. Даже если он неправ трижды.

— А если он опасен для пациентов?

— Тогда ты идёшь к заведующему. Тоже без свидетелей из очереди. Публично поправляют только в одном случае.

— В каком?

— Когда ошибка совершается прямо сейчас и человек может пострадать в ближайшие минуты, — сказал я. — Ампулу не ту набрали. Жгут не сняли. Всё остальное терпит до коридора.

Максим медленно кивнул.

— Теперь Алина.

Она напряглась.

— Ты обиделась, и я тебя понимаю, — сказал я. — Форма была отвратительная. Но факт остаётся фактом. Это ошибки. Почему так вышло?

Алина покраснела.

— Я торопилась. Ирина Петровна сказала, что надо к пятнице сдать сто двадцать штук. Я села и стала быстро писать.

— Вот тут главное, — сказал я. — Алина, документы нельзя заполнять быстро.

— Но их сто двадцать!

— Всё равно, — покачал я головой. — Алина, это не придирка. Это требование безопасности пациента. Такое же, как мыть руки.

— Я всё исправлю, — торопливо сказала она. — И остальные проверю!

— Хорошо, — я повернулся к Максиму. — А теперь миритесь. Максим, извинись.

Максим посопел секунды три. Потом повернулся к Алине.

— Я неправильно сказал. Извини.

— Ладно, — сказала Алина. — Спасибо, что заметил. Я бы сдала так.

Конфликт был решён.

— Теперь по существу, — я посмотрел на всех троих. — Вы молодцы. Тимур перестал бояться ставить капельницы и уколы. Максим за две недели научился видеть ошибки в документах. Алина держит на себе поток диспансеризации, который ненавидят все врачи в этой поликлинике. У кого какие пожелания на следующие дни?

— Я бы в стационаре остался, — сказал Тимур.

— Остаёшься.

— Я на участке у Шарфикова ещё поработаю, — сказал Максим. — Мне нормально.

— Хорошо.

Алина подняла руку, как школьница.

— Александр Александрович, а можно мне в гинекологию?

— Почему туда?

— Мне интересно, — она заговорила быстрее. — Я в профилактике каждый день заполняю анкеты, а живых пациентов почти не вижу. А то направление мне интересно!

— Договорились, — сказал я. — Сегодня и пойдём. Я тебя провожу и представлю. Заодно посмотрю, как там у них с приёмом.

Остальные практиканты разошлись, а мы с Алиной отправились в гинекологию.

Это отдельное крыло на третьем этаже. Я представил Алину Ивановой, и та сразу увела её смотреть кабинет.

Я собрался уходить, но тут увидел девушку в конце коридора.

Она сидела с краю, отдельно от всех. В руках был сложенный вчетверо листок. Молодая, лет двадцати пяти. Волосы собраны в хвост.

Что-то было не так.

— Вам плохо? — спросил я.

— Нет.

— Я врач. Терапевт.

— Я знаю. Вы Агапов Александр Александрович, про вас ещё в газете писали.

— Писали, — я присел к ней. — Как вас зовут?

— Даша. Мне только что первый скрининг делали.

— Какой срок?

— Двенадцать недель, — она помолчала. — Мне сказали, что сердцебиение есть. Но плод… какой-то не такой.

Так…

— В чём именно?

— Маленький, — она развернула листок и стала читать по слогам. — Копчико-теменной размер меньше, чем должен быть для срока. А ещё гинеколог сказала про воротниковое пространство. Что оно увеличено. Я не поняла, что это значит.

— Можно посмотреть?

Она отдала листок.

Срок двенадцать недель и три дня по последней менструации. КТР меньше нормы почти на неделю. Сердцебиение сто пятьдесят восемь. Толщина воротникового пространства — цифра стояла на границе.

Формально всё было корректно. Формально врач сделала правильно, назначила пересмотр.

Только вот сама цифра мне очень не нравилась.

Воротниковое пространство — это скопление жидкости под кожей в области шеи плода. Небольшое есть у всех. Когда оно увеличено, это маркер. Хромосомные аномалии, в первую очередь трисомия по двадцать первой паре. Врождённые пороки сердца. Нарушения лимфооттока.

— Даша, а вы где живёте?

Она удивлённо назвала свой адрес. Очень близко к заводу… Я аккуратно проверил девушку праной.

Плод был размером с крупную сливу, уже с различимыми пальцами и лицом. И он был живой. Но что-то было не так.

Клетки делились. Просто они делились не туда. Процесс формирования плода шёл изначально неправильно.

Диоксины работают именно так. Садятся на рецептор внутри клетки. Тот рецептор, который отвечает за включение и выключение генов. И клетка получает искажённую команду.

У взрослого человека это тянется десятилетиями и заканчивается онкологией.

А у плода всё решается за недели.

Я посмотрел на Дашу.

Официальная медицина ей ничего не даст. Через неделю ей сделают биохимию. Потом её направят на консультацию генетика в Саратов, и там ей предложат инвазивную диагностику. А потом, если всё подтвердится, ей предложат прерывание, и это будет абсолютно правильное с медицинской точки зрения предложение.

И никто, ни один прибор в этой стране, не сможет сделать того, что нужно сделать.

Нормализовать процесс формирования плода.

Шанс был только у меня, потому что у меня была прана. Но шанс был мизерным.

И сейчас от меня зависела будущая жизнь одного ребёнка.

Глава 8

Даша сидела передо мной и ждала, что я скажу. А я понял, что молчу уже несколько минут. И что решение нужно принимать сейчас.

Я не смогу убрать всё это за один приём. Но всё-таки я должен попытаться, пусть за два, три, четыре приёма.

— Даша, — сказал я. — Давайте начистоту.

— Давайте, — она подняла на меня глаза. — Что-то с ребёнком, да? И с этим ничего нельзя сделать?

— Официальная медицина сейчас может только наблюдать. Биохимический анализ крови, потом генетик в Саратове. Это правильный путь, единственно верный.

— Но?

— Но всё это время мы просто ждём. А я так не люблю. У меня есть своя методика. Поддерживающая терапия. Травы, витамины, микроэлементы. Чтобы поддержать плод. Давайте пройдём в мой кабинет.

Даша послушно пошла за мной. Я взял бланк и начал писать свои рекомендации. Фолиевая кислота, повышенная дозировка. Магний с витамином В шесть. Комплекс группы В. Сборы из моей лавки.

— Нужно прийти через три дня, чтобы я посмотрел вас, — сказал я. — Сможете?

Она кивнула. Странно, конечно, что об этом просит терапевт. Обычно беременность ведут гинекологи. Но почему-то она со мной не спорила.

— А это точно не повредит? — всё-таки спросила Даша.

— Не повредит. Ничего сильнодействующего я не назначаю.

Она положила руку на живот. Совсем плоский пока, срок маленький.

— Мне бабушка тоже травы заваривала, — сказала она. — Когда я болела.

— Значит, привычно будет.

Я взял её запястье, чтобы посчитать пульс.

А сам принялся вливать в неё прану. И сразу же почувствовал, насколько это непросто. Обычно прана легко воздействовала на нужный участок. А здесь я требовал сам от себя практически невозможного.

Я брал одну линию деления и осторожно её подправлял. Потом следующую. Потом ещё. Прана уходила чудовищными порциями. Я почувствовал это на третьей минуте.

Спину прошиб пот. Рубашка прилипла между лопатками.

Ещё немного, ещё несколько линий.

В глазах потемнело по краям. Так, на сегодня хватит.

— Через три дня придёте, посмотрю, как работает поддерживающая терапия, — слабо улыбнулся я. — И не нервничайте, для ребёнка это вредно. Всё будет хорошо.

Даша кивнула и скрылась за дверью. А я без сил опустился на стул. Ноги были ватные, руки дрожали. Я отдал почти весь свой запас праны, и при этом таких сеансов предстояло ещё много.

Но я не сдамся. Я единственный, кто может помочь ребёнку Даши. Он не заслужил такого, поэтому я буду бороться до конца.