Он задышал, как я велел. Шея натянулась, кадык дернулся. Прошло несколько секунд, еще несколько. Глаза его заблестели.
— Щекотно, — хрипло сказал он. — Прямо здесь, — ткнул в горло. — И… как будто холодок пошел вниз.
— Это скорлупа с солью, — пояснил я. — Они немного меняют слизь. Она станет менее липкой, будет легче отходить. Уголь заберет грязь, которая там прилипла. Железо простимулирует кровь.
Он кивнул, не до конца понимая мои слова, но цепляясь за интонацию. Подождал, как я и сказал, потом сделал второй глоток. На третьем его прорвало.
Кашель у него вышел громкий, хриплый, но уже не тот, к которому он привык. Из горла рвануло что-то густое, неприятное. Он с отвращением сплюнул на землю.
— Фу-у-у… — искренне произнес Тим, но при этом в голосе у него прозвучало неприкрытое облегчение.
— Вот это и жило у тебя в горле, — спокойно прокомментировал я. — Чем больше выкинешь — тем легче потом дышать. Продолжай. Только не части.
Он пил мелкими глотками, полоскал, глотал — все точно по инструкции. Кашлял между заходами, иногда сгибаясь пополам, но каждый раз выпрямлялся все с более ясным взглядом. Лицо порозовело, кончик носа налился кровью. Она действительно побежала бодрее.
Минут через пять я остановил его.
— Все. На сегодня хватит. Иначе перегрузишься.
— Но я… только начал, — запротестовал он по привычке.
— И это уже больше, чем ты сделал за все последние годы, — отрезал я. — Слушай сюда. После ужина — теплая вода и маленький глоток того, что осталось. Ни в коем случае не пьешь ничего холодного. С этого момента говоришь спокойно, никаких криков и оров. Вечером примешь еще чуть-чуть. Три дня в таком режиме — потом посмотрим. Как закончится, приготовлю еще. Исходный материал с тебя. Емкость, чтобы перелить снадобье, тоже сам найдешь. Когда горло более-менее очистится, перейдем на другие компоненты, уже без железа.
Он кивнул, судорожно вздохнув. Похоже, в голове у него слегка зашумело от свалившейся информации.
— Лис, — спросил он, уже уходя. — Это точно не ведьмовщина?
Я задумался на мгновение.
— Ведьма не только лечит, но и забирает силу. В итоге в одном месте тебе становится лучше, а где-то появляется новая болячка, — ответил, наконец, я. — Я же беру силу у ржавчины и сорняков. Если кому от этого и хуже, то только гвоздю.
Тим растерянно усмехнулся, но, кажется, остался вполне удовлетворен ответом.
Глава 8
К ужину воодушевленный Тим где-то раздобыл еще с полдесятка ржавых гвоздей, большую горсть яичной скорлупы и солидную кучку угольков. Так что ингредиентов с лихвой хватило, чтобы приготовить снадобье и для него, и для нас с Мышью.
А потом ко мне на очередные «процедуры» заявился Кирпич. Смотрел он холодно, но грубых реплик в мою сторону уже не отпускал. Да и вообще говорил мало. После мучительного полоскания, он осторожно потрогал щеку и резюмировал:
— Неплохо. Посмотрим, что будет ночью. — В последней его фразе промелькнули угрожающие нотки. Он хмуро глянул на меня и, ничего больше не сказав, вылез из закутка.
Перед отбоем, когда приют начал постепенно затихать, я устало растянулся на своей койке. День выдался тяжелым. Помимо всего прочего, пришлось совершить еще один непростой вояж за стены приюта на близлежащий пустырь — пополнить запас трав. В этот раз мы уже действовали втроем.
Тим стоял на шухере. Мышь контролировала ситуацию возле потайного лаза, готовая в любой момент подать мне сигнал к экстренному возвращению. А я занимался собственно собирательством. Прошло все более-менее успешно, если не считать того момента, что на обратном пути я намертво застрял под забором. Пришлось выгребать из рубашки собранный урожай и передавать его Мыши. Только после этого у меня получилось вернуться на территорию приюта.
Я лежал в полутьме на нарах, слушая дыхание, шаги, скрип. И считал время по редким звукам с улицы: скрип телеги, лай, чья-то ругань.
Костыль явился сразу после отбоя. Двигался он осторожно, но без паники. Значит, все-таки решился и выполнил порученное.
Сунув мне в руку маленький сверток, он прошептал:
— Вот. Проволока. Уголь. Воск. Стекло… еле отковырял, чуть палец не порезал.
— Молодец, — тихо ответил я. — Теперь иди.
— А ты?
— А я буду работать.
Однако ушел он не сразу. С беспокойством взглянув на меня, он прошипел:
— Если Семен узнает…
— Не узнает, — осадил я его. И для закрепления добавил: — Потому что ты далеко не дурак и лишнего болтать не будешь.
Костылю понравилось эта скупая похвала. Я увидел, как он на секунду расправил свои узкие плечи и вздернул подбородок.
Когда он скрылся в дальнем конце спальни, я развернул сверток.
Проволока на удивление оказалась медной. Она хоть и была покрыта слоем патины, но для дела годилась гораздо лучше железной. Уголь — грязный, с песком, но и это было поправимо. Стеклышки небольшие, но, как мне и было нужно — чуть вогнутые вовнутрь.
Инструментов у меня не было. А это значит, что инструментами станут зубы, ногти и терпение.
Я начал с угля: растер его между двумя заранее принесенными дощечками до мелкой пыли, осторожно убирая песчинки и грязь. Потом взял стеклышки и аккуратно соскоблил с них налет, добиваясь более-менее чистой поверхности. Проволоку выпрямил, очищая покрытые патиной участки.
Самым трудным оказались руны. Без мела, без чернил, без гравировальной иглы я просто физически не мог их нанести.
Но руны — это не только рисунок. Это структурирование намерения. Я научился этому задолго до того, как стал магистром алхимии: сначала в дешевых мастерских, потом — в лабораториях, где ценой ошибки могла стать моя собственная жизнь.
Я поднес проволоку к губам и выдохнул на нее чуть-чуть украденного эфира. Не много. Ровно столько, чтобы металл немного пропитался магией. Потом ногтем начал продавливать микроскопические рунические бороздки. Невооруженным глазом их почти не было видно. Но эфир видел.
Час. Полтора. Два. Пальцы ныли, спина горела, в боку иногда вспыхивала боль. Я делал паузы, чтобы не отключиться. Тело было слабым. Зато голова — нет.
Где-то после полуночи у меня был готов примитивный узел: два кусочка стекла, крепко прижатые друг к другу плетеной проволочной рамкой, а внутри образовавшегося стеклянного кулона — плотно умятая угольная пыль с тоненьким медным выводом в качестве отрицательной активной массы. И все это заключено в надежный восковый каркас для изоляции. Далеко не батарея. И, конечно же, совсем не реактор. Всего лишь маленький искровик.
Я спрятал его у стены в щель между доской и плинтусом. Запомнил. Отдышался.
Когда я снова лег на нары, то чувствовал такую дикую усталость, словно простоял целый день у реактора. Пальцы ныли от работы с проволокой, спина — от бесконечных наклонов, голова — от постоянного контроля эфира в грязном, насыщенном детским страхом поле.
Но внутри жило чувство, которого не было даже в лучшие моменты триумфа при дворе.
Я делал что‑то полезное — без протоколов, печатей, разрешений, — и никто пока не успел это запретить.
Император когда‑то боялся, что я дам силу тем, кому предназначено только повиноваться. Он оказался прав. Просто начал я не с фабрик и школ, а с приюта, который для таких, как он, и вовсе не существовал.
Это была маленькая революция — в щели между сараем и стеной.
Я уснул с привкусом угля и меди на языке и с ясным планом на следующие дни: закрепить результат, не дать никому умереть прямо сейчас — и начать готовить следующий шаг.
Где‑то далеко, над городом, по ночному небу проплывали магические дирижабли, охранявшие Императорский покой. Внизу, в трущобах, мальчишка по кличке Лис точил в темноте… пока не нож — всего лишь формулы.
Но это было только начало.
* * *
На рассвете за мной пришел Семен.
Так, как я и ожидал.
— Лис! — рявкнул он, открывая дверь. — Подъем, ведьмачья твоя морда. Настоятель желает с тобой побеседовать.
