Я потянулась к его щеке, по которой когда-то била в машине. Кожа под пальцами была горячей, шершавой от щетины и засохшей грязи. Он замер, не отстраняясь, не двигаясь. Его дыхание, тяжёлое и прерывистое, обжигало мою ладонь.
— Ты весь в крови.
Он схватил мою руку своей, огромной, испачканной. Его пальцы сжались, но не больно. Словно проверяя, цела ли, жива ли. Потом он прижал мою ладонь к своей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. Удар за ударом, глухие, быстрые, как барабанная дробь паники.
— Это не моя, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе проскользнула знакомая, леденящая нотка. Но в ней, словно, не было злости ко мне.
Он вдруг резко встал, заставив меня вздрогнуть. Боль, тупая и раздирающая, вновь пронзила низ живота. Я застонала, невольно согнувшись, обхватив себя за живот.
В следующий миг его руки, сильные и осторожные, обхватили меня. Он не спрашивал. Не говорил «давай» или «можно». Он просто поднял меня на руки, как пёрышко, прижал к своей окровавленной, грязной груди.
— Не дёргайся, — бросил он сквозь зубы, и это прозвучало как приказ, но в нём слышалось что-то ещё. Что-то вроде… отчаянной просьбы.
Мне было не до сопротивления. Тело, наконец, сдалось под грузом адреналина, страха и боли. Я обвила его шею дрожащими руками, уткнулась лицом в его плечо, не в силах сдержать новые, тихие всхлипы. От стыда. От слабости. От невыносимого облегчения, что он здесь. Что этот кошмар позади.
Он нёс меня сквозь чащу, и с каждым его шагом, отдававшимся во всём моём изломанном теле тупой ломотой, мир начинал плыть. Боль, расползающаяся по низу живота, ослепляла вспышками. Рушила сознание и пробегала лёгкой холодной дрожью.
К горлу подкатил ком тошноты. Горький. Дышать было тяжело и больно.
Холод пробирался всё сильнее. Кончики пальцев и ноги потеряли чувствительность, и сил, по ощущениям, даже кулак сжать не хватит… Я постаралась максимально абстрагироваться и расслабиться, но зубы уже начали выбивать дробь. А он был такой тёплый. Его обнажённый торс грел меня через куртку.
— Холодно, — прошептала я и прижалась, ища жар, но даже его пламени, казалось, не хватало, чтобы согреть эту внезапную, вселенскую стужу внутри.
Бранд не ответил, лишь прибавил шагу. Его дыхание стало чаще, но ритм шагов не сбивался. Я чувствовала, как напряглись его мышцы, как учащённо забилось сердце, как быстрая капель в жаркий день.
Я лишь на миг прикрыла глаза в надежде хоть немного перетерпеть эту боль. А когда открыла, увидела Юру, стоящего у машины, по-прежнему прижимая к себе свёрток, из которого доносилось тихое, хриплое похныкивание. Звуки были как сквозь толщу воды. Мой сын. При виде нас Юра выпрямился, его измученное лицо исказилось новым ужасом.
— Она… — начал он.
— В машину. Быстро, — перебил Бранд, и в его голосе не было места для споров.
Он усадил меня на заднее сиденье с осторожностью, которой в его руках я никогда раньше не чувствовала, но движения всё равно были какими-то резкими, порывистыми.
Потом забрал у Юры нашего сына. На мгновение я увидела его лицо, когда он заглянул под одеяльце. Что-то в нём дрогнуло, сжалось. Суровая маска треснула, обнажив сырую, неприкрытую боль.
Он прижал маленького, укутанного ребёнка к своей оголённой груди, сгорбившись, будто пытаясь закрыть его собой от всего мира. И сел рядом со мной, укладывая его головкой к себе на плечо и придерживая… И в этот миг я увидела, как из-под пледика вырывается лапа. Не рука. Лапка. И тянется к моему лицу.
От шока я захватила воздух ртом и закашлялась. Меня пронзило.
Мой… Мой сын обратился.
А меня рядом не было. И его рядом не было. От понимания, как он испугался из-за меня, в груди защемило, и я бы расплакалась, если бы Бранд не сжал меня рукой за плечо и не принялся аккуратно стягивать плед со Свята одной рукой.
— Веди, — бросил он Юре, садясь рядом со мной и продолжая прижимать к себе Свята.
Машина рванула с места, подбрасывая меня на сиденье. Каждый толчок отзывался внизу живота пронзительной, режущей волной. Я застонала, сжавшись в комок. Холод сменился жаром — липким, беспощадным. Он разлился под кожей, выступил испариной на лбу. В глазах поплыли тёмные пятна.
Но я протянула руку и помогла Бранду распутать сына, который, оказавшись на свободе, тут же завертел мокрой мордочкой и принюхался. Он что-то фырчал, вырываясь из руки Бранда, пока тот пытался его удержать. Я взяла маленькую лапку в свою ладонь и погладила.
— Прости меня, малыш. Твоя мама…
Глаза обожгло слезами, и я, моргнув, попыталась хоть что-то сказать, вот только горло, как рукой, сдавило, мешая.
— Лиза. — Его голос прозвучал прямо над ухом, но словно из-под толстой стеклянной стены. — Смотри на меня. Не плачь, береги силы. Ты ни в чём не виновата. Ни в чём.
Я с трудом оторвала голову от его плеча. Его пальцы, грубые и в крови, коснулись моего лба, затем щёк, шеи.
— Горишь, — прошептал он, и в этом шёпоте было что-то близкое к панике. Он крикнул вперёд: — Дави газ, Юра, блять, дави!
Городские огни за окном слились в один длинный, болезненно-яркий шлейф. Звуки то накатывали, то отступали, уступая место гулу в ушах. Я проваливалась в какие-то странные, обрывочные воспоминания.
Вот он, Бранд, в нашей первой машине, красной и наглой. Смотрит на меня с тем же хищным интересом, но… другим. Пустым. Словно за глазами и души нет. Они как два донышка от пустой бутылки.
Вот я, сижу в кафе и смотрю на него, сжимая чашку, сердце колотится, как сумасшедшее. А потом он надвигается на меня, обнюхивает. Дёргает за запястья и заваливает на постель в грёбанном отеле, где на нас все косились, когда мы приезжали. Утыкается носом ниже пупка и вдыхает.
Агрессивно. Медленно поднимает глаза, что меняют свой цвет с глубокой зелени на пламя. Словно в чащу леса кинули коктейль Молотова и там разгорелся ад.
И он шепчет с безумием… Кто этот уёбок, что посмел к тебе прикоснуться? Кому ты отдала своё тело, Лиза?..
А потом как я сбегаю от него. Несусь по пожарной лестнице, глотая слёзы обиды. Все эти воспоминания режут больнее, чем разрыв внизу. Он сделал мне больнее. Тело заживает при должном уходе. А душу не залечить. От этой боли нет лекарства.
— Держись, — его голос вновь прорвался сквозь туман. Он говорил это снова и снова, как мантру. — Держись, Лиза. Всё будет хорошо.
Но в его словах не было уверенности. Была мольба. И в этой его слабости было что-то невыносимо жуткое.
Машина влетела на территорию больницы, проскочила мимо шлагбаума, резко затормозила у главного входа, и меня тряхнуло так, что мир окончательно поплыл. Двери распахнулись ещё до полной остановки.
Бранд передал Юре нашего сына, и тот, притихший, сжался в комочек на руках мужчины. Меня подхватили бережно и рывком вытащили из машины.
Холодный воздух ударил по лицу, ненадолго проясняя сознание. Но близость Бранда, его кожи, сразу ударила по мне. Запах пробирался в сознание.
Я увидела его лицо. Бледное, искажённое паникой. Глаза горели безумием. Увидела, как к нам уже бегут люди в белых халатах с каталкой. Его губы, холодные и потрескавшиеся, коснулись моего лба.
— Девочка моя… — прошипел он так, чтобы слышала только я. — Я его сберегу. А ты… ты живи. Потому что иначе я… — Он не договорил. Просто отшатнулся, когда медбратья осторожно, но настойчиво уложили меня на каталку.
Меня повезли. Я пыталась повернуть голову, увидеть его, увидеть Свята. В последний миг, перед тем как двери лифта закрылись, я поймала его взгляд. Он стоял посреди белоснежного холла, весь в крови и грязи, полуголый, прижимая к себе наше дитя. И смотрел на меня. В этом взгляде не было ни победы, ни собственничества. Только бесконечная, всепоглощающая тревога и какое-то дикое, немое обещание.
— Ребёнок… — смогла прошептать я, хватая медсестру за рукав халата.
— С ним всё в порядке. Его отец с ним. Он в безопасности. А сейчас тебе нужно думать только о себе, — её голос был твёрдым, но в глазах мелькало сочувствие.
