Юра от каждого слова вздрагивал, будто получал пощёчину. Его лицо исказилось.
— Ну… люблю. И что с того? — он рявкнул, но в его рыке была не сила, а слабость загнанного зверя. Он ощетинился, смотря на Бранда с внезапной, отчаянной злостью.
— Это ты ей намекнул, к арбитрам идти? Настучать на меня?
Юра сжал зубы так, что послышался скрежет. Кивнул. Один раз. Резко. Молча.
Бранд затянулся. Дым заполнил лёгкие, горький и успокаивающий. Он изучал друга. Его напряжённую шею, сжатые кулаки, глаза, полные немой мольбы и ярости.
— Молодец, — наконец сказал Бранд, и в его голосе не было ни сарказма, ни злости. Была холодная, неприкрытая констатация. — Ты правильно сделал. Но запомни одно, Юр. Лиза — моя женщина. Моя. Истинная. И если я увижу хоть один твой взгляд в её сторону, который перейдёт грань, или любое телодвижение в её сторону… я вырву тебе хребет. Голыми руками. Понял?
Тишина сгустилась, стала вязкой, как кровь. Юра замер, потом его плечи затряслись от беззвучного, истерического смешка.
— Да ты же не любишь её! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Ты её калечишь, Бранд! Калечишь каждый день! Отдай её мне! Оставь себе наследника, я понимаю, кровь, клан… а я увезу её! Она ведь тебе не нужна! Не нужна, блять! А со мной она счастлива будет, пусть блять и не сразу! Но я…
Сигарета в пальцах Бранда догорела, прижигая кожу. Он даже не моргнул. Медленно, с какой-то хищной, неспешной грацией, он встал. Юра, будто на автомате, тоже поднялся с дивана. Они оказались нос к носу, почти равные по росту, но Бранд казался массивнее, темнее, наполненным тихой, смертоносной угрозой.
— Ты можешь уйти, — тихо произнёс Бранд. Каждое слово было отчеканено из льда. — Сейчас. Я отпущу тебя. Живым. Но женщину мою ты не получишь. Никогда.
Юра тяжело дышал, его глаза бешено бегали по лицу Бранда, ища слабину, ложь, что угодно. Не находил.
— Я… я останусь, — прошипел он наконец, отводя взгляд. Слова дались ему мучительно. — Не оставлю тебя с ней наедине. И если увижу, что ты снова навредишь ей… я найду способ. К арбитрам, к чёрту или богу, не важно. Но если ты обидишь… Я увезу её.
Бранд шагнул ещё ближе, сократив дистанцию до нуля. Его дыхание смешалось с дыханием друга.
— Юра, — его голос стал мягче, но от этого лишь страшнее. — Я не наврежу ей. Сейчас я себя контролирую. И я — это я. Моя истинная не нуждается ни в чьей защите, кроме моей. Понял? Твоя роль друг. Правая рука. Больше ничего. Ни-че-го.
Юра сжал кулаки так, что костяшки хрустнули. Он долго смотрел в сторону, в темноту за окном, будто ища там ответа. Потом плечи его обмякли, из него словно вынули стержень.
— Я понял, — выдохнул он, и в этих словах была окончательность, горькая, как полынь.
Бранд молча развернулся и ушёл в спальню. Дверь закрылась за ним беззвучно.
На постели, с его стороны, а не около стены лежал уже не медвежонок. Маленький, светловолосый ребёнок, спящий на боку, с пухлой щекой, прижатой к простыне. Для Бранда он был крошечным. А для хрупкой Лизы… он весил неподъемную ношу. Он обошел кровать и присел на корточки перед ней, так близко, что мог различать каждый волосок на детской головке.
И его пронзила мысль, ясная и жестокая. Он так похож на неё.
Форма пухлых губ, изгиб бровей, даже этот оттенок волос. Не его, а её жидкий мёд, только чуть темнее. Бранд закрыл глаза, и память, острая и безжалостная, выбросила перед ним кадры.
Каждую черту её лица, которую он когда-то изучал с холодным интересом, а потом со слепой яростью. Каждый изгиб её тела, знакомый до миллиметра. Запах её кожи под солнцем, после дождя, испуганный, возбуждённый. Вкус её губ. Мягкость её волос, в которые он впивался пальцами.
Всё было там. Каждая деталь. Он всё помнил. А тогда… тогда он нихуя не замечал. Не хотел замечать. Ослеплённый ядом, гордыней, гневом.
Он открыл глаза. В них не было ни ярости, ни боли. Была лишь стальная, беспощадная решимость. Он взял свой телефон. Ночь, день — какая разница? Для того, кто должен был вытащить клан из дерьма, время стиралось. А дел было больше, чем часов.
Первым в списке стояли сыновья старейшин. Будущее клана. Сильные оборотни. Которых его дражайшие родители под предлогом «учебы» и «безопасности» повысылали из города, ослабив лояльные Бранду семьи.
Благодаря стараниям папочки и мамочки. От одной мысли о них ярость вспыхивала в крови словно лава на сухих листьях.
Криста стояла во главе этого шапито. Его пальцы сами сжались, и в костяшках хрустнуло. Жаль, того подонка, что подсыпал ему дрянь, он не прикончил своими руками.
Он набрал номер. Ответили почти сразу.
— Мирон, доброй ночи. А точнее, уже утра. Завтра твой сын и все остальные отпрыски старейшин берут билеты на первый рейс и возвращаются в клан. Все.
На том конце провода повисла короткая, напряжённая пауза.
— Но… Альфа, госпожа Криста велела им сидеть там, пока ситуация не стабилизируется… — в голосе Мирона, старого медведя, прозвучало не столько неповиновение, сколько лукавство и едва сдерживаемая надежда. Надежда вернуть своих детей.
Бранд позволил себе ледяную, беззвучную усмешку.
— Ты правильно сказал, Мирон. Альфа тут я. И именно я отдаю приказы в клане. Криста имеет власть над чайным сервизом в подсобке. И то — только на словах. Услышал меня?
Голос в трубке дрогнул, в нём послышалась смесь страха и ликования.
— Д-да, Альфа! Сейчас же всех оповещу! Вы не представляете, как я… как мы все благодарны вам!
— Мирон, — Бранд перебил его, его голос стал тише, но от этого лишь весомее. — Отправь людейв подмогу тому садовнику что шпионит в моем доме. За Кристой глаз да глаз. Чтобы ни одна мышь не проскочила. Понял?
— Будет сделано!
Бранд отключился. Дыхание старейшины выдало панику. Не думал же он в самом деле, что Бранд проныру не заметит? Старый наивный пень.
Он подошёл к окну, смотря на бездушные огни спящего города. Дражайшая мамаша. Она, наверняка, уже соскучилась по своему адекватному сынку. Будет счастлива увидеть его в нормальном состоянии. Очень скоро.
Он не успел сделать и шага назад, как телефон завибрировал в его руке с новой, настойчивой силой.
Мирон?
— Альфа! — голос в трубке был срывающимся, полным паники. — Криста исчезла! Мои люди всё облазили! Её нет ни в особняке! Как сквозь землю провалилась!
Холодная волна прошла по спине Бранда. Не страх. Предчувствие. Чёрное, как пыль.
И в этот миг дверь в спальню распахнулась. На пороге стоял Юра. Лицо его было пепельным, а глаза огромными и пустыми.
— Больница, — выдохнул он, и слова повисли в воздухе, как приговор. — Больница… где Лиза… горит.
В руке Бранда что-то хрустнуло. Он посмотрел вниз. Корпус телефна был смят, экран пронизан паутиной трещин, из-под которого сочились тонкие струйки дыма. Осколки пластика и стекла впились ему в ладонь, но он не чувствовал боли.
Только тихий, нарастающий рокот, идущий из самой глубины его существа. И алый огонь, что зажёгся в его глазах, поглотив всё. Боль, и сомнения, и остатки человечности.
Город за окном внезапно показался ему не просто бездушным. Он показался горящим.
17. Диссонанс
Я открыла глаза, словно проснулась от хорошего сна. Просто раз и все. Но порадоваться не успела ведь в комплекте с пробуждением пришла ломота в теле и пронзительный писк. Я даже немного удивлена такому пробуждению ведь мне делали операцию под наркозом, а я помнила как тяжело пережила его когда мне в детстве удаляли аппендицит.
Думала, что меня и в этот раз наизнанку вывернет. Но сейчас такого ощущения нет и даже почти не болел живот. Но кое-что все же беспокоило.
