Истинная одержимость медведя (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat"

Меня увозили. Страх, чёрный и липкий, сжимал горло. Но странным образом, сквозь этот страх пробивалась одна ясная, тихая мысль.

А вдруг я его больше не увижу? Вдруг он не отдаст мне его?

16. Пожар

Паркет под ним был холодным, даже сквозь ткань простых треников. Он сидел, откинувшись на край кровати, спиной к матрасу, и смотрел. Смотрел на маленький, тёмный комок, забившийся в угол между стеной и напольной вазой.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, серебрил мокрую, ещё не просохшую шерстку на загривке.

Медвежонок. Его сын. Сидел, упершись лбом в стену, отвернув от него всю свою крошечную, обиженную мордочку.Короткий пушистый хвостик был подобран под себя. Уши прижаты к голове. Вся его поза кричала на недоступном человеческому уху языке.

Уйди. Я не хочу тебя видеть.

А Бранд чувствовал. Не просто видел. Чувствовал.

Волну горького, детского горя, что исходила от того угла и обрушивалась на него, давящая инесчастная. Чувствовал смущение, растерянность, животный страх перед этим большим, чужим пространством и перед ним. Огромным, пахнущим кровью и чужим страхом существом.

Эти эмоции буравили его изнутри, цеплялись когтями за его собственную, едва удерживаемую ярость. Его внутренний зверь стоял на грани, шерсть дыбом, когти впитывались в воображаемую землю. Он был готов сменить его в любой миг, вырваться, чтобы… Обнять.

Они сидели так, кажется, с тех пор, как он втащил сюда этого вырывающегося, шипящего и по-детски хрипло рычащего карапуза. Отмыл его в раковине, едва удерживая скользкое, сильное тельце, которое так отчаянно цеплялось крошечными коготками за эмаль, будто тонуло.

Потом едва привёл в порядок себя, смывая с рук, плеч, лица чужую и свою кровь. А когда вернулся в спальню его сын уже сидел в углу. В зубах у него был зелёный комбинезон со звёздочками, изодранный в клочья когтями и клыками при обращении.

Он вцепился в него, будто это был последний спасательный круг в бушующем море нового, страшного мира. Единственная ниточка, связывающая с запахом, с теплом, с ней.

И Бранд понимал. Понимал каждой клеткой своего тела. Его сын привык к матери. К её тихому голосу, к её нежным, хотя и слабым рукам, к её запаху. А вместо этого он получил его. Грубого и неумелого. Получил ночь ужаса, боль превращений, холод воды и этот чужой каменный ящик вместо тёплой, пахнущей ею кровати.

Он не мог его успокоить. Он ничего не мог.

Мысли бились, как пойманные птицы, о стены черепа. Он не знал, как обращаться с детьми. Вообще. Ни с человеческими, ни с… своими. Он знал, как драться, как властвовать, как заставить клан трепетать. Но как заставить этого крошечного, дикого зверька перестать бояться? Как сказать ему, что сейчас будет больно, но потом станет лучше? Ничего. Пустота. Провал в знаниях, который теперь жёг его посильнее ран.

И самое страшное в этом всем, он не мог даже помочь ему обратиться обратно. В форме медвежонка сын был уязвим по-другому, но он мог хоть как-то передвигаться, мог, теоретически, переварить что-то большее, чем материнское молоко. Но он был ребёнком. Беспомощным. И Бранд был беспомощен вдвойне.

Медвежонок горестно, глубоко вздохнул. Звук, похожий на шорох сухих листьев, вырвал Бранда из водоворота самоедства.

— Иди сюда.

Он похлопал ладонью по своей согнутой в колене ноге. Бесполезный, глупый жест. Он знал, что сын слышит. Чувствует. Но не пойдёт.

Лишь одно ушко дёрнулось, уловив звук. И снова замерло. Обиделся.

Бранд посмотрел на всё ещё влажные, сбившиеся в колтуны пряди шерсти на боках. Простудится. Мысль, банальная и от этого ещё более язвительная, кольнула его. Он не мог этого допустить. Встал, движения его были тяжёлыми, будто каждое сухожилие было натянуто до предела. Взял с кровати мягкое, тёплое полотенце, подошёл к углу.

Медвежонок заурчал. Низко, предупреждающе, когда тень отца упала на него. Бранд опустился на корточки, протянул руку с полотенцем. Нежно, как только мог, начал промакивать влажную шерсть на спине. Чтобы не пугать его еще сильнее.

Реакция была мгновенной. Карапуз рванулся, не разворачиваясь, ударил его задней лапой по запястью. Удар был слабым, но полным отчаянного нежелания. Потом развернулся, упираясь, и начал пихать его в грудь уже передними лапами, отталкивая, фыркая и шипя.

Уйди. Уйди. Не трогай.

И в этот миг Бранда накрыло с такой силой, что он едва не задохнулся. Волна собственной никчёмности. Он. Наследник. Медведей. Альфа, тот, кого боялись. Не мог успокоить своего собственного ребёнка.

У него не было её терпения, её тихой ласки, её инстинктивного понимания, что нужно этому маленькому существу.

Он отступил. Полотенце бессильно повисло в его руке.

— Свят, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Иди ко мне.

Никакой реакции. Только сжавшийся в ещё более тугой комок силуэт. И тишина, густая, как смоль, нарушаемая лишь его собственным тяжёлым дыханием и тихим, прерывистым сопением из угла.

Как она справлялась одна?

Мысль пронзила его, как нож. С ним, с его отравленным, жестоким присутствием, а потом — в полном одиночестве. Беременная, потом с новорождённым…

И ведь справлялась. Находила в себе силы. А он… он не мог даже шерсть высушить.

Ярость. На себя, на ситуацию, на весь мир — подкатила горячей волной. Но вместе с ней пришло и другое. Железное, неумолимое решение. Он не отступит. Не может.

Он бросил полотенце, сделал шаг вперёд и, не дав сыну среагировать, наклонился и подхватил его. Не грубо, но твёрдо. Медвежонок взвизгнул, забился, короткие коготки впились ему в предплечье, оставляя царапины. Бранд стиснул зубы, проигнорировав боль, и направился к кровати. Уложил маленькое, вырывающееся тело рядом с собой, а затем сам лёг, повернувшись к нему боком, создавая непроходимую стену из своего тела.

Медвежонок затих на секунду, ошеломлённый, потом снова попытался отползти. Бранд просто положил свою тяжёлую руку ему на загривок, не давя, просто обозначая присутствие.

Я здесь. Никуда не денешься.

И они замерли. Сын, отвернувшись к стене, тянул к себе изорванный комбинезон и тихо, жалобно втянул запах с ткани. Бранд лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как каждое это похныкивание выжигает в его душе очередную чёрную дыру. Он не спал. Часы тянулись, сливаясь в одну долгую, мучительную ночь.

Где-то за стеной, в гостиной, маячил Юра. Бранд чувствовал его беспокойное, присутствие.

Наконец, когда дыхание рядом стало ровным и глубоким. Сын, вымотанный до предела, уснул. Бранд осторожно убрал руку и поднялся.

Юра сидел на диване в гостиной, спиной к комнате, уставившись в ночной город. В его позе не было ни расслабленности, ни готовности ко сну. Была каменная, вымученная скованность. Взгляд, который он бросил через плечо, когда Бранд вышел, был пустым и выжженным.

Мори молча опустился в кресло напротив, достал из смятой пачки сигарету, закурил. Дым горьким клубком заполнил пространство между ними.

— Дай мне, — тихо, без интонации, сказал Юра.

Бранд протянул пачку и зажигалку. Парень, не глядя, вытряхнул одну, зажёг. Его пальцы слегка дрожали. Они курили в тишине, которую резал только далёкий гул города и редкие звуки за окном.

— Ты ведь любишь её, да? — голос Бранда прозвучал низко, почти беззвучно, но в тишине квартиры слова упали, как камни.

Юра вздрогнул так, будто его ударили током. Сигарета едва не выпала из пальцев. Он медленно поднял голову, и в его глазах, мелькнула паника, а затем вызов.

— Как… как ты понял?

Бранд выдохнул дым тонкой струйкой. В полумраке его глаза, отражая тлеющий кончик сигареты, вспыхнули на мгновение алым блеском. Отголоском зверя, всё ещё стоящего настороже внутри.

— Вспомнил, — произнёс он мрачно. — После того, как очнулся у знахарки… куски стали складываться. Я всё вспомнил. И как мы не общались полгода после того, как я куралесить начал и отмудохал тебя до полусмерти за то, что в больницу притащил. А потом появилась Лиза… и ты прибился обратно. Словно ничего не было. И как ты смотрел на неё. И… как ты не увозил меня к ней, когда я, угашенный, рвался. Наоборот, уводил. Подальше.