– Сафати бидхур, – значительно сообщил великан и так же величаво, неслышно ушел.
– Что это значит? – Маргарет опустилась с подносом рядом с Энджелом.
– «Сафати» значит чистая, «бидхур»… гм-м-м, я сказал, что вы моя младшая и пока невинная жена.
– Очень мило с вашей стороны. Угощайтесь. – Девушка подала ему миску с рисом и ловко просунула ему в ладонь колбочку. Энджел пристально взглянул на Маргарет, и в его глазах вспыхнул огонек.
* * *
Бреннон вышел из департамента, хмуро взглянул на тучи, которые стянулись к вечеру, и пошел по Роксвилл-стрит. Тяжело было ощущать, что только что лишился куска памяти, пусть и добровольно. Опасаясь, что хозяин нежити еще и мысли умеет читать, комиссар решительно велел Лонгсдейлу убрать из его, комиссарской, памяти все, что было связано с последними распоряжениями. Натан помнил, что он их сделал, но какие и насчет чего? Консультант, правда, клятвенно обещал вернуть все, как было. Но, направляясь к театру, Бреннон даже не знал, зачем туда идет. В кармане у него лежала бумажка с инструкциями.
Натан оглянулся и посмотрел на кафе «Раковина». Он даже не заехал домой, потому что ночевал у Лонгсдейла, а до того носился между департаментом, театром, больницей, «Раковиной» и опять-таки домом Лонгсдейла. Уже впору палатку напротив полиции поставить… или, в конце концов, переехать в комнаты над кафе. Комиссар немного покраснел. К таким мыслям он относился с опаской и старался тут же выбросить их из головы.
– Вы все же уходите, – с мягким укором сказала Валентина в их последний разговор в спальне консультанта. Джен все еще беспробудно спала.
– Да, пора уж. – Натан посмотрел на часы, чтобы увернуться от взгляда вдовы.
– Вы никому не позволяете делать такие вещи вместо вас.
– А почему я должен позволять? Я и сам могу. – Он попробовал отшутиться, почувствовал, что не вышло, и попытался ей объяснить: – Валентина, так будет и дальше. Не всегда, рано или поздно меня выставят на пенсию, но я никогда не смогу продавать пирожные, понимаете?
– Да, – помолчав, ответила вдова, – я знаю. Но вас всегда будут ждать.
Валентина вдруг обняла его, опустила голову ему на плечо, и Натану на миг показалось, что она просто женщина, такая же, как и все. Ее мягкие волосы касались его лица; исходящий от них нежный травяной аромат вновь напомнил ему о том, кто она. Но искушение стало слишком сильно, и комиссар, сдавшись, кашлянул:
– Сначала мы закончим со всем этим, а потом… потом решим.
– Вы не станете плохим мужем только потому, что не хотите продавать пирожные, – со смешком ответила миссис ван Аллен. – Да вы и не сможете. У вас нет никакой склонности к продаже пирожных. Вам и пуговицу не продать.
На прощание она его поцеловала. Натан до сих пор чувствовал, как мурашки маршируют по спине целыми батальонами. Он же мужчина, это он должен проявлять настойчивость и делать шаги в этом направлении! К счастью, впереди показался театр, и комиссар с облегчением отрешился от этих мыслей. В конце концов, стоит ли переживать о своих пятидесяти годах, когда разница в возрасте исчисляется столетиями?
Вокруг театра стояло ограждение, на скорую руку сколоченное из досок, тут же бдели семеро полицейских. Бреннон спросил насчет обстановки, но к театру никто не приближался (еще бы! после вчерашнего-то!), и внутри было тихо. Комиссар кивнул, велел назад его не ждать и поднялся по ступенькам.
Следы погрома в фойе были налицо: растертые по полу пятна крови, разбитые зеркала, хрустящие под ногами осколки, перевернутые и сломанные банкетки, из-под изодранной тафты лезла набивка. Люстры были сорваны и разбиты. Все выглядело бы как последствия массовой драки, если бы не длинные полосы от когтей там и сям. Вампирши ухитрились расцарапать даже мраморный пол.
Комиссар достал листок с инструкциями. Почерк его собственный, и это оказалось весьма неприятно: читать написанное им самим письмо, о котором он ничего не помнит. Тем не менее инструкции были ясны, и Натан приступил к делу.
Он извлек из кармана две склянки, открыл одну и выплеснул ее содержимое на самое целое зеркало. Зелье растеклось, затягивая поверхность темно-синей пленкой. Когда она застыла, Бреннон вскрыл колбу с чем-то дымчато-клубящимся внутри и прижал ее к зеркалу. Дымчатость скользнула из колбы в стекло, расползалась внутри тонкой шевелящейся паутиной, но когда Натан потрогал зеркало, то не нащупал ничего, кроме бархатистой гладкости. Дымка ползала внутри, словно ощупывала края зеркала, искала путь наружу; а потом поверхность начала светлеть.
Сперва были лишь слабые очертания, но спустя несколько секунд в зеркале отразилась каюта корабля. Правда, до Бреннона не сразу дошло, что это каюта – от множества мазадранских безделушек, мебели, ковров, подушек и покрывал у него зарябило в глазах. Он даже не с первого взгляда разглядел в гуще этой роскоши бритого налысо человека в белых мазандранских одеждах. Тот полулежал на софе, читая книгу, но вздрогнул, поднял голову и уставился прямо на комиссара.
– Здрассь, – мрачно выдал Бреннон.
Бритый тип всполошился, как курица, взвился с подушек, что-то завопил на языке, который комиссар давно не слышал, но было поздно: Натан уверенно шагнул вперед, прямо в зеркало, обдавшее его колючим холодом. Поверхность была стеклянной и жидкой одновременно, так что он прошел сквозь нее, как сквозь студень, и ступил на пушистый ковер. Бритый тип отпрыгнул от комиссара за спинку софы, выставив перед собой разрисованную рыжими узорами руку. Натан узнал менди.
– Не рады встрече? – осведомился он. Дверь распахнулась, и весь проем заполнил собой такой здоровенный детина, какого комиссар в жизни не видел. Огромный, на полторы головы выше самого Бреннона, бронзово-смуглый, с черной кудрявой бородищей кустом.
Комиссар едва успел схватиться за револьвер, как вдруг прямо с рук бритого потекли оранжевые узоры. Зрелище было до того гнусным, что Натан по деревенской привычке едва не плюнул под ноги колдуну. Оранжевые щупальца добрались до комиссара и с шипением отдернулись.
Бреннон выхватил из кобуры оружие, и тут в шею что-то впилось. Комиссар выдернул черную длинную иголку, но в руку вмиг вонзилась еще одна. Великан снова поднес к губам трубку, а Натан, вспомнив, с чем имеет дело, выстрелил. Но яд уже начал действовать – руку от тяжести револьвера повело, пуля разнесла фарфоровую вазу, а пол под ногами поплыл. Комиссар бросился на бритого гада. Тот увернулся, Бреннон ухватился за спинку софы и замотал головой, пытаясь разогнать туман в глазах. Каюта закачалась перед ним, колени подогнулись, и Натан осел на пол. Последнее, что он различил – склоняющаяся над ним массивная бородатая фигура.
13 сентября
Натан очнулся от качки и запаха – или, точнее, от вони и качки. Эта затхлая трюмная вонь была знакома ему с восемнадцати лет, когда набранных рекрутов сгоняли, как скот, в трюмы имперских кораблей, отправляющихся в Мазандран. Все эти скрипы, и скрежеты, и потрескивания, и плеск воды, и тусклый свет лампы, болтающейся в такт качке, и спертый воздух – все как на имперском фрегате, в брюхе которого Бреннон провел самые гнусные месяцы своей жизни.
Комиссар, кряхтя, сел и схватился за голову. Башка трещала так, словно вот-вот развалится. Сжимая череп, чтоб не раскололся, Натан обвел мутным взглядом окружающий мир. Мир был ограничен то ли клеткой, то ли решеткой; справа – ведро, впереди – дверь с замком. Сам комиссар сидел на тюфяке, в ногах лежало свернутое одеяло, с другого конца умостилась плоская, как камень, подушка.
«Комфорт, мать его», – подумал Бреннон.
Разумеется, с него сняли и сюртук, и жилет, и кобуру с револьвером, и ножны с акрамом. Комиссар встал и, держась за дощатую стенку, дошел до решетки. Выглянул (но едва рассмотрел во мраке лестницу из трюма на палубу), повернул голову и вцепился в решетку. В соседней клетке обнаружился Редферн, сидевший у стенки и поглаживающий по голове и плечам спящую Маргарет; рука девушки, обнаженная до локтя, обвивала его талию.
