Флорентийский дублет. Кьяроскуро - Нешич Иван

Представитель компании с видимым облегчением кивнул, сказав, что лично от себя хочет подарить бутылку сливовицы из Белграда, той самой, которую писатель заказал во время поездки для себя и Стокера.

– Не откажусь. – Глишич вспомнил, как разбил бутылку о голову нападавшего.

Он понимал, что в Лондоне будут дни, когда рюмка-другая поможет прояснить мысли. И сейчас наступил как раз один из таких. Глишич взял высокий хрустальный бокал для аперитива, налил сливовицы, выпил до дна и стряхнул с себя накопившееся напряжение. Перед сном предстояло еще одно дело – чистка «паркера». Глишич положил чемодан на стол, раскрыл его, достал масленку, фланелевую тряпочку для наружных металлических и деревянных частей, войлочные пробки, переходник и стержень с острой щеткой на конце, который можно было открутить и заменить на другой, с войлоком, для тонкой очистки. Во время ухода за первым стволом Глишич налил себе еще. Наполняя бокал в третий раз, мысленно сказал: «За второй ствол!» – и рассмеялся. Когда он закончил чистку и убрал обрез, то заметил, что выпил больше трети бутылки. Привести в порядок бороду сил уже не хватило. Глишич причесал усы, лег и заснул прежде, чем голова коснулась подушки.

Спал он или путешествовал во времени – кто знает. Но Глишич вернулся к Саве Савановичу.

Он не сразу осознал, что привязанный к кровати человек пришел в себя. Когда их взгляды встретились, Глишич отшатнулся, а тело пробрала дрожь.

– Hodie mihi, cras tibi [1], – сказал Саванович.

Глишич с отвращением посмотрел на преступника и плюнул на пол. Эх, если бы у него был второй патрон, даже друг Таса не помешал бы ему упокоить этого монстра.

– Каково сегодня мне, так завтра может быть и вам.

Писатель с любопытством поднял брови.

– Вы мне не верите, – сказал Саванович. – Тем хуже для вас.

Глишич театрально рассмеялся.

– То есть в твоей власти предсказать мою судьбу, Саванович? Если честно, ты не похож на цыганскую гадалку. Тебе под стать образ злодея, который закончит свое жалкое существование перед расстрельной командой в Карабурме!

Саванович облизнул верхнюю губу и нахмурился, почувствовав вкус собственной крови на языке.

– Хорошенько же вы меня приложили, писатель… Можно я буду называть вас писателем?

Глишич поднял «паркер» и опустил себе на плечо, крепко сжимая рукоять.

– Было бы лучше, если бы ты вообще не разговаривал, – прорычал он. – Время, когда ты пугал людей и забирал невинные души, безвозвратно ушло. Подумай, что будет, если я отдам тебя разгневанным людям, с которыми вернется Таса.

– Не умеете вы блефовать, писатель. Ваш друг слепо следует букве закона. Может быть, вы действительно хотели бы отдать меня на растерзание кровожадной толпе, но поверьте, этого не произойдет. Ведь мое пленение принесет вам такую славу, какую не принесло ни одно ваше произведение. И вот загвоздка: великий писатель наконец-то завоюет столь желанное обожание масс, но благодаря настоящему поступку, а не литературному таланту. Что об этом сказали бы ваши герои? Плохой же вышел из вас отец…

– Заткнись, гад! – выкрикнул Глишич и вскочил на ноги. Вскинул «паркер» над головой, но передумал и опустил. – Придержи свой змеиный язык за зубами, Саванович, иначе я заткну тебе рот тем же кляпом, которым ты заставил замолчать Тасу.

Саванович посмотрел на Глишича, отвернулся и, казалось, погрузился в свои мысли.

«Ладно, – подумал Милован, – ему есть о чем подумать, и пусть мысль о том, что его ждет, никогда не покидает его голову. Он больше не Зарожский Кровопийца. Вот он, передо мной, никому не нужный, как бешеный пес, ожидающий отправки на живодерню».

Но слова Савановича попали писателю в самое сердце, убедив, насколько убийца хитер. Неудивительно, что он вселял страх в умы людей: суеверия трудно искоренить, как и глубоко засевшие убеждения.

Глишич взглянул на заключенного – тот внимательно изучал наручники, которыми был прицеплен к кровати.

– Смотри сколько угодно, – сказал Милован, – но ключ от наручников в кармане Тасы.

– Я уже был в кандалах, – буркнул Сава, не глядя на собеседника. – И даже не думайте, что те, кто пленил меня, были ко мне снисходительнее. Если бы я рассказал вам, на какие злодеяния готовы пойти люди во имя справедливости, вы бы поняли, что грань между преступником и так называемыми праведниками легко стереть.

– Нет-нет, даже не пытайся вызвать сочувствие к себе, – сказал Глишич без тени сострадания. – Ты обратил в прах свое прошлое, когда решил забрать первую жизнь.

Саванович горько улыбнулся.

– Вы думаете, что знаете все, писатель? Что разоблачили преступника, написав «Переполох в Зарожье», и поэтому держите меня здесь? Должен вас разочаровать: я знаю о людях гораздо больше, чем вы. Земля, по которой вы ходите, проклята, писатель Глишич. Кто знает, сколько лет назад сюда попало непостижимое зло и поразило всех местных жителей. Я могу сказать с уверенностью… потому что чувствую это с тех пор, как появился здесь в 1729 году.

Глишич сперва решил, что не расслышал или не так понял Савановича, поэтому посмотрел на него с недоверием.

– Правильно ли я понимаю, что ты родился в 1729 году?

Саванович вздохнул и покачал головой.

– Нет, я имел в виду, что приехал сюда, точнее в Белград, в 1729 году. Я родился в 1702 году в силезском городе Вартенберге, первым из трех детей.

– И что ты сделал со своими братьями и сестрами? – насмешливо спросил Глишич. – Съел их?

– Крайне неуместная шутка. Ваше издевательство над тем, чего вы не понимаете, вероятно коренится в печальном событии из вашего раннего детства.

Голос Савановича стал мягче, а в глазах появился зеленовато-серый оттенок, хотя до этого они были карими – в этом Глишич мог поклясться. Он списал это на усталость и пережитые события, хотя, как писатель, всегда был внимателен к деталям.

– Придется тебя разочаровать: у меня было счастливое детство, – сказал Глишич. – Но продолжай – интересно, куда приведет твое признание.

Писатель пододвинул стул и сел, опустив «паркер» на колени.

– Не знаю, известно ли вам, но Силезия была под чешской короной в четырнадцатом веке как часть Священной Римской империи, прежде чем в 1526 году перешла под власть Габсбургской монархии.

Глишич закатил глаза.

– Пропусти исторические детали. Таса поехал в Лелич, а не в Белград, у нас нет впереди целого дня, чтобы слушать твои рассказы, начиная с самого бана Кулина [2].

– Мое настоящее имя Иоганн Фридрих Баумгартнер.

Глишич посмотрел на него, приподняв брови, а Сава Саванович продолжил:

– В семнадцать я поступил на медицинский факультет Венского университета. Одним из моих сокурсников был голландец Герард ван Свитен, который в 1745 году стал личным врачом Марии Терезии [3] и основал крупнейшую больницу в Европе.

– Вот что значит не везет по жизни, – сказал Глишич. – Этот… Герард… оказался с императрицей, а ты – в захолустье Сербии.

– Пожалуй, это была не самая большая несправедливость, которая со мной произошла. Получив медицинское образование, я пошел в армию и на протяжении многих лет оттачивал мастерство хирурга. Из-за войны с турками в 1729 году меня перевели в Белград. Через два года я должен был вернуться в Вену, где меня ждала невеста. Я собирался жениться в начале 1732 года, но моим планам помешал проклятый Арнаут Поль…

– Арнаут Павле! – Глишич дернулся так внезапно, что обрез выпал из рук и отскочил прямо к ногам Савы Савановича, но преступник даже не взглянул на него. Глишич подошел и поднял оружие.

– Вижу, вы знакомы с документом Visum et Repertum [4], – подметил Саванович.

– Еще как. В нем ученые официально подтвердили, что вампиры в Сербии – не просто миф. Но как это связано с тобой?