Флорентийский дублет. Кьяроскуро - Нешич Иван

Саванович грустно улыбнулся.

– Я был в экспедиции под руководством военного врача из полка барона Фирстенбаша, Йоханнеса Фликингера.

Глишич знал легенду о гайдуке [5] по имени Арнаут Павле еще со школьной скамьи. Ее часто пересказывали дети, добавляя выдуманные детали, чтобы оживить мистическую историю. В ней говорилось, что этот гайдук во время службы в османской армии – вероятно, именно там он получил имя «арнаут», как называли христианских наемников – рассказывал, как за ним по пути из Греции в «турецкую Сербию» следовал вампир, которого в конце концов ему пришлось убить в Косово. Опасаясь, что сам станет вампиром, Павле сжег труп и, согласно традиции, съел немного земли с могилы нечисти, чтобы после смерти не вернуться неупокоенным. После этого он оставил армию и возвратился в Сербию, где поселился в деревне Медведжа под Трстеником. Павле посвятил себя сельскому хозяйству и, возможно, получал финансовую поддержку от австрийской военной администрации, которой были нужны опытные и умеющие обращаться с оружием люди на границе с османами. Павле женился на дочери соседа, но жил в страхе, что умрет молодым и станет вампиром, в чем и признался жене. Судьба словно услышала его – Павле упал с сеновала и сломал шею. Его похоронили на местном кладбище. Вскоре распространились слухи, что Павле душит односельчан во сне, поэтому после четырех необычных смертей, в страхе перед вампирами, мужчины выкопали гроб. В нем увидели тело гайдука – оно было покрыто свежей кровью, а ногти удлинились и заострились. Убежденные, что Павле стал вампиром, они пронзили его колом в сердце, сожгли останки и развеяли пепел. На этом история вампира Арнаута Павле закончилась бы, если бы в 1731 году не появились новые случаи.

Загадочные смерти в Медведже вынудили Шнецера, командующего австрийской императорской армией в Ягодине, отправить доверенного человека, доктора Глазера, расследовать случаи и определить, не была ли это эпидемия чумы, которая пришла из Османской империи. 12 декабря 1731 года Глазер, врач императорского полка, прибыл в Медведжу и отправил донесение, что не обнаружил чумы, но столкнулся с вампирами. Местные жители пребывали в ужасе и угрожали уехать, если власти ничего не предпримут. Представители австрийских властей понимали, что границу не получится удерживать без боеспособного населения, поэтому отправили в Медведжу целую экспедицию, в которую, кроме доктора Иоганна Фликингера, вошли лейтенант Битнер, прапорщик Линденфельс и два военных врача более низкого ранга: Исаак Зигель и Иоганн Фридрих Баумгартнер, то есть Сава Саванович, судя по тому, что последний рассказал Глишичу.

Лагерь для экспедиции разбили на равнине недалеко от деревни. В одной из палаток поселился Фликингер, в двух других – офицеры и врачи. Четвертая, самая большая палатка представляла собой импровизированный кабинет врача, куда после эксгумации привозили трупы для осмотра. К австрийской экспедиции в лагерь пришли капитан гайдуков Горшич, безымянный крестьянин, знаменосец и несколько старейших деревенских гайдуков, из чего можно было сделать вывод, что деревня Медведжа подчинялась австрийской военной структуре.

– Честно говоря, я бы чувствовал себя в большей безопасности, если бы с нами пошел отряд имперских солдат, но командование посчитало, что в этом не было необходимости, потому что нашу безопасность гарантировал капитан гайдуков, – признался Саванович, монотонно пересказывая события. – Но то, что мы там нашли, оказалось далеко даже от самых безумных фантазий. Местные жители испугались и отказались вскрывать могилы, поэтому пришлось нанять цыган из того района, приказать им выкопать мертвецов, вызывающих подозрение, и принести в нашу палатку. Всего мы осмотрели семнадцать трупов, двенадцать из которых соответствовали описанию вампиров: даже спустя три месяца после смерти их тела не разложились, а волосы и ногти отросли.

Саванович рассказал, как после вскрытия двадцатилетней девушки по имени Стана они увидели, что ее внутренние органы находятся в хорошем состоянии, напитанные кровью.

– Если бы такие показатели, как отсутствие сердечного ритма и дыхания и низкая температура тела, не указывали на то, что девушка мертва, я бы поверил, что она впала в глубокий сон, похожий на кому. Кроме того, от нее не шел характерный смрад гниющей плоти. Мне захотелось узнать больше о похожих случаях, потому что на практике я ни с чем подобным не сталкивался. Наиболее близкое описание я нашел в сочинениях про стригоев, своего рода румынских вампиров, но те записи больше напоминали легенды, чем достоверные документы. Фликингер, опасаясь бунта местных жителей, приказал цыганам обезглавить вампиров и сжечь, а прах развеять над рекой. Разложившиеся тела тех, кто не поддался «болезни», вернули в могилы. Любопытно, что большинство тех, кто позже стал вампиром, умерли в течение трех дней, что указывало на инфекцию, хотя признаков чумы мы не нашли. На мой взгляд, их смерть была связана с пищей. Как врач, я скептически относился к утверждению, что в их состоянии виноваты неупокоенные, пока не убедился в обратном.

– И какой же вампир укусил тебя? – не удержался Глишич.

Саванович посмотрел на собеседника с неподдельным удивлением.

– С чего вы взяли, что у меня была встреча с вампиром? После смерти я стал Leichentuchfresser [6], а не вампиром.

Выполнив задание, Фликингер написал доклад Visum et Repertum, и австрийская экспедиция вернулась в Белград, где Баумгартнера встретили трагические новости с родины: его невесту хотели выдать замуж за другого из-за финансовых трудностей, связанных с тем, что глава семейства слег. Однако, презрев свою жизнь, возлюбленная Баумгартнера не подчинилась желанию родителей и пошла на убийство ребенка, ибо смертная казнь избавила бы ее от самоубийства и проклятия за него.

По словам Савановича, в монархии Габсбургов к смертной казни приговаривали только убийц. Но убийство взрослого человека не гарантировало, что преступнику непременно назначат самое суровое наказание. Именно поэтому выбор пал на детей. Женщины – а в основном преступниками были они – верили, что душа самоубийцы обречена на вечность в аду. Но если человек убьет, а после сознается и раскается, то его душа после смерти отправится на небеса. Дети считались идеальными жертвами: они не только легкая добыча, но еще и безгрешны, поэтому не нуждаются в прощении, чтобы попасть в рай.

– Моя Вероника украла у соседки новорожденного сына и бросила в колодец, чтобы не выходить замуж за человека, к которому не испытывала ничего, кроме отвращения, – она пожертвовала собой, чтобы не соглашаться на брак, построенный на чистой выгоде.

– И тем самым, безусловно, заслужила возможность резвиться на райских лугах, – фыркнул Глишич. – Но как ты стал таким… фризер?

– Лайхентухфрезер, невежественный деревенщина, – надменно поправил Саванович. – Или, другими словами, нахцерер [7]. Когда я узнал о трагедии, случившейся дома, и понял, что никогда не буду со своей избранницей, то покончил с собой, вскрыв вены. Из-за этого я стал проклятым и после смерти проснулся пожирателем савана. О них ходят старинные легенды в Силезии и Баварии, а также в некоторых северных частях Австрийской империи. Меня похоронили на австрийском военном кладбище под Белградом, но грабители раскопали могилу, хотя должны были знать, что это преступление жестоко наказывается. Когда я открыл глаза, передо мной предстала бесконечная серость, все было бесцветным – и в небе, и на земле. Но мои мысли сосредоточились на голоде, и я в жизни не мог представить, что существует такая тяга, перед которой рушатся все моральные принципы. Вот почему мы пожираем собственный саван, а благодаря способности к регенерации можем есть самих себя.

Глишич запустил пальцы в волосы.

– Твое меню хуже той дряни, которой я питался, будучи бедным студентом без гроша в кармане. Богохульство и кощунство… Но воображение твое, должен признать, превосходит фантазию многих писателей, даже мою. Пожалуй, эта выдумка послужит основой для рассказа или перерастет в роман, который я давно собирался написать.