Флорентийский дублет. Кьяроскуро - Нешич Иван

– Вижу, вы мне не верите, – сказал Саванович. – Was auch immer Sie sagen, wird beurteilt [8].

– Schwäbisch zu kennen bedeutet nichts [9], – ответил Глишич. – Видишь ли, я его тоже знаю, чего не могу сказать о швабском пожирателе савана.

Понимая, что провокация не сработала, Саванович предложил:

– Хорошо, тогда я бросаю вам вызов: попытайтесь убить меня – и увидите, что произойдет.

Глишич ухмыльнулся: он еще не сошел с ума.

– Ты пытаешься вывести меня на тонкий лед, Саванович? Неужели я похож на дурака? Ты хочешь меня подставить, чтобы избежать неминуемого. Заманчивое предложение, но ничего не выйдет. Я с удовольствием пустил бы пулю в тебя, как в бешеную собаку, однако больше радости испытаю от мыслей, что все мгновения до конца дней твоих будут наполнены ожиданием, когда расстрельная команда заберет твою жизнь. Нет ничего хуже, чем ожидание смерти.

– Не говорите о том, чего не испытывали сами, – надменно фыркнул Саванович.

Их взгляды встретились, и на мгновение они будто заглянули в души друг друга. Писателю показалось, что глаза человека напротив стали синими, хотя совсем недавно он отметил их зеленовато-серый оттенок.

– Вы ничего не понимаете. – Голос Савановича прозвучал хрипло, как у простуженного человека.

– Тогда помоги мне понять, – парировал Глишич.

Саванович презрительно скривил лицо.

– Разве можно научить невежественного крестьянина секретам алхимии? Для обычного смертного философский камень – всего лишь источник богатства и плотских утех, а в руках знатока он станет артефактом бесконечного знания, тем, что позволяет говорить с Богом на равных.

Глишич встал и начал ходить по комнате туда-сюда.

– Ты, Саванович, недалекий человек, жертва собственных представлений о превосходстве. Просто чтобы ты знал: ни один безумец не сможет никакими объяснениями оправдать факт, что изымал кровь и сердца людей из еще теплых тел. Что ты этим хотел доказать?

– Ничего. – Саванович ухмыльнулся и рассмеялся.

Гнусавый смех, казалось, доносился из самых темных уголков души, лишенной всякой надежды на искупление, и от звука этого Глишич похолодел.

– Они нужны были мне, чтобы есть. За этим актом нет никакого скрытого мотива. Еда, Глишич, они были для меня просто едой.

Писатель подошел и приставил ствол «паркера» к подбородку Савановича, но тот даже не попытался увернуться.

– Давайте, чего вы ждете? Хватит ли вам мужества нажать на курок?

– Знаешь, Иисус изгнал легион бесов из одного человека, а в тебе, насколько я успел заметить, по меньшей мере трое. Но я думаю, ты просто одаренный актер, и очень жаль, что никогда не сыграешь на сцене.

– Зато я играл на подмостках жизни, Глишич. И, согласитесь, эта роль гораздо сложнее, чем какая– то заученная строчка такого писаки, как вы.

Глишич проверил наручники, затем узлы веревок на ногах Савы. Убедившись, что Зарожский Кровопийца не покинет комнату, молча вышел в коридор. Если он проведет еще хотя бы минуту в компании Савы Савановича, то вряд ли сдержится. На улице он осмотрелся в надежде увидеть Тасу с подмогой, признавая поразительный факт, что в какой-то момент поверил, будто перед ним человек, который стал свидетелем событий в Медведже почти сто пятьдесят лет назад. К счастью, Глишич очнулся и понял, что Саванович – всего лишь человек с исключительной прозорливостью, хитроумный манипулятор, способный переиграть собеседника риторикой. Если он почти убедил Глишича в своем рассказе, то что могли поделать невежественные люди, встретившие человека, который выдавал себя за врача и говорил на латыни и немецком языке? Ему стало еще интереснее, что заставило Савановича сбиться с пути и пойти на преступления. Какую трагедию он на самом деле пережил, что вынудило его обратиться к мифологическому мышлению, чтобы спрятать за этим боль? Отождествление себя с историей Арнаута Павле и последующими событиями стало шансом выжить и преодолеть трагедию, которая подтолкнула его к черте безумия.

На горизонте появился Таса с группой всадников. Глишич перестал думать о разговоре с Савановичем и испытал облегчение, что больше не останется один в компании Зарожского Кровопийцы. С Тасой приехали четыре всадника, двое из них привели с собой по еще одному оседланному скакуну – Глишич понял, что именно на этих лошадях они с Савановичем отправятся в Валево.

– Бог нам в помощь, Милован!

Танасия спешился и подвел лошадь к забору. Друг натренированными движениями завязал крепкий узел.

– Бог помогает, когда мы в этом нуждаемся, – сказал Глишич.

– Саванович пришел в себя?

– Да. Он в сознании, но не очень красноречив.

– Он ничего не сказал?

– Совсем немного. Время от времени ругался – это все, что можно было от него услышать.

– Ничего, запоет соловьем, когда окажется в оковах, – сказал Таса. – Я послал срочную телеграмму в Белград с известием о поимке Кровопийцы. Думаю, министр внутренних дел уже на пути к князю, чтобы сообщить эту новость. Нам больше не нужно все скрывать и бояться осуждения общественности.

– Mors ultima ratio [10], – пробормотал себе под нос Глишич.

Но станет ли окончательной истиной смерть? За ней скрывалось что-то настолько необъятное, о чем даже не хотелось думать. Глишич посмотрел на друга, испытал желание крепко обнять его, но тряхнул головой, и эта мысль отлетела, как шляпа после отрезвляющей пощечины.

Глава 2

Вот и снова я

На следующий день Глишич проснулся с легким похмельем, но тупая боль в затылке утихла к тому времени, когда за ним заехал Миятович. Сербы добрались в карете по адресу, который Рид передал через полицейского. Детектив потирал руки, чтобы согреть их – утро выдалось необычайно холодным, – и прогуливался на углу улиц Уайткросс и Баннер. Когда карета подъехала, Рид коротко поздоровался и повел Глишича и Миятовича к дому с медной табличкой на двери «Изобретения и инновации Барнса», быстро постучал и вошел, не дожидаясь ответа.

– Мистер Барнс?

За большим столом сидел лысый мужчина лет пятидесяти с густыми седыми усами. Закатав рукава рубашки, он склонился над разложенными техническими чертежами, которые были прижаты по углам чернилами, линейкой и другими предметами. На лбу у мужчины разместились странные защитные очки, обвязанные кожаным ремешком вокруг головы, похожие на те, что используют сварщики, только линзы у них были не затемненные, а отражали свет, как увеличительные стекла. Около стен стояли полки со всевозможными механизмами, приборами и инструментами. Комнату освещал теплый желтоватый свет газовой люстры, которая свисала с высокого, теряющегося в тени потолка.

Барнс не отреагировал ни на стук Рида, ни на колокольчик над дверью и поэтому уставился на трех мужчин, вошедших в его лавку, с некоторым негодованием, будто его оторвали от важного дела.

– Простите, чем я могу вам помочь? – сказал он не очень любезно. – Надеюсь, это что-то срочное, потому что я занят крупным заказом. Если нет, вам лучше прийти завтра или через несколько дней.

– Я детектив Эдмунд Рид из Скотленд-Ярда, – представился Рид, пока Глишич и Миятович рассматривали выставленные устройства. – И да, это срочно.

Рид подошел к столу, достал из глубокого кармана пальто предмет, завернутый в газетную бумагу, и швырнул его на стол перед Барнсом поверх технического чертежа так, что «изобретатель и новатор» дернулся и чуть не отскочил назад вместе со стулом.

Газетная бумага развернулась, обнажив металлическую механическую руку с лезвиями из нержавеющей стали. Безупречно заточенные хирургические инструменты зловеще поблескивали. Вместо большого пальца и мизинца крепились острые скальпели, а остальные три «пальца» представляли собой металл, закрученный в смертельно острые сверла, которые располагались в круглых гнездах, где могли вращаться вокруг своей оси. Из обрубка кисти торчали красноватые медные нити, соединенные металлическим кольцом, в котором тускло, словно янтарь, блестел странный ромбовидный камушек.