Император Пограничья 19 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Хищный оскал. Я знал, как это выглядит со стороны — видел достаточно отражений в глазах умирающих врагов.

Он открыл рот, чтобы ответить, но голос предательски сорвался на хрип:

— Ты… ты чудовище, Платонов. История тебя проклянёт…

— Чудовищами называют тех, кого боятся. Ты боишься, Фёдор Михайлович?

О да, Щербатов боялся. Дрожь в коленях, побелевшие костяшки пальцев на рукояти оружия, учащённое дыхание — всё выдавало его с головой. Князь пытался сохранить хоть видимость достоинства, но глаза метались в поисках выхода, а горло судорожно сглатывало. От него исходил почти осязаемый страх — тот самый животный ужас загнанной добычи перед хищником.

— Я всего лишь навожу порядок в доме, который слишком долго стоял без хозяина, — продолжил я, делая ещё один шаг вперёд. — Кстати о волках. Твой союзник, тот самый, кто втянул тебя в эту авантюру. Где он? Я не вижу его рядом.

Короткая пауза. Щербатов оглянулся — резко, судорожно, словно надеялся увидеть знамёна ярославской армии, спешащей на помощь. Вокруг были только мёртвые телохранители и мои гвардейцы, окружившие холм плотным кольцом.

Я наблюдал, как понимание проступает на его лице. Как надежда сменяется недоумением, недоумение — осознанием, а осознание — горечью предательства.

— Сукин сын… — прошептал Щербатов.

Его лицо исказилось, губы задрожали от сдерживаемой ярости. Горькая злость обманутого человека, который слишком поздно понял, что его использовали и бросили.

— Похоже, ты выбрал не тех друзей, князь, — произнёс я почти сочувственно.

Щербатов атаковал — не потому, что надеялся победить, а потому что это было единственное, что ему осталось. Отчаянный выпад обречённого, последний жест гордости перед неизбежным концом.

Поединок оказался коротким и жестоким.

Противник был не дурак. Он прекрасно понимал, что в магической дуэли у него нет ни единого шанса. Магистр против того, кто только что одним заклинанием заблокировал тысячу боевых дронов и призвал каменного дракона размером с крепость? Самоубийство. Поэтому Щербатов сделал ставку на фехтование, надеясь, что здесь разница в силе не столь очевидна. Что его опыт и мастерство хоть как-то уравняют шансы.

Он ошибался и в этом.

Огненная сабля рассекла воздух, целя мне в горло. Я качнулся вправо, пропуская пылающий клинок в сантиметре от щеки — жар опалил кожу, но не коснулся плоти. Контрудар — Фимбулвинтер скользнул по наплечнику, высекая искры из зачарованного металла. Щербатов был опытен, его защитные чары держались крепко, пламенная магия опасна.

Второй выпад — низкий, коварный, целящий под колено. Я отбил его боковым парированием, отводя пылающий клинок в сторону, и шагнул внутрь его защиты. Щербатов попытался отступить, одновременно поднимая саблю для защитного замаха, однако я не позволил ему восстановить дистанцию. Мой Фимбулвинтер встретил Солнечную бронзу на полпути — клинки столкнулись в скрежете металла, и воздух между ними взорвался облаком пара.

Мы застыли в клинче, скрестив мечи у самых гард. Пламя на сабле Щербатова ревело, пытаясь прожечь мой клинок, но Ледяное серебро поглощало жар, превращая его в ничто. Я видел, как старик напрягает все силы, пытаясь оттолкнуть меня, видел вздувшиеся вены на его висках и оскаленные зубы.

Чужой артефактный клинок был хорош, но он не мог тягаться с мечом, который выковал мой отец. Мороз Фимбулвинтера пополз по лезвию вражеской сабли, покрывая Солнечную бронзу белым инеем. Пламя затрещало, забилось и начало гаснуть — сначала у точки соприкосновения, затем всё дальше к острию.

Щербатов почувствовал, как его оружие слабеет, и рванулся назад. Я не стал удерживать клинч — наоборот, толкнул его саблю вслед за отступающим владельцем, добавляя инерции. Старика качнуло, правая рука с погасшим клинком ушла далеко в сторону, открывая корпус.

Мой выпад догнал его прежде, чем он успел восстановить равновесие. Фимбулвинтер скользнул уколом над воротником зачарованных доспехов — туда, где заканчивалась защита и начиналась податливая плоть. Ледяное серебро вошло в горло, пробило гортань и вышло пониже затылка. Тело Щербатова выгнулось дугой, когда мороз клинка хлынул внутрь, промораживая кровь в жилах.

Я выдернул меч, и князь Костромы упал.

Миг, и он лежал на спине, глядя в серое небо широко раскрытыми глазами. Кровь не лилась — она замёрзла в ране, превратившись в багровый лёд. Его взгляд медленно стекленел, пальцы разжались, выпуская рукоять сабли. Солнечная бронза погасла, утратив связь с хозяином, и теперь просто валялась на траве — красивый, но мёртвый металл.

Я вытер Фимбулвинтер о плащ мертвеца и убрал клинок в ножны.

— Федот, — позвал я, не оборачиваясь. — Потери?

— Двое легко раненых, Прохор Игнатьевич, — донеслось из-за спины. — Царапины. Все враги мертвы.

Хорошо. Очень хорошо.

Гибель Щербатова сломала последние остатки организованного сопротивления. Я видел, как весть разнеслась по полю боя быстрее любого гонца — от группы к группе. Князь мёртв. Командования больше нет. Через минуту не успевшие сбежать костромичи сдавались целыми взводами.

Ярославцы держались дольше. Они пытались отступить организованно, сохраняя подобие строя — офицеры надрывали глотки, сержанты подгоняли отстающих. Какое-то время им даже удавалось двигаться единым телом, огрызаясь огнём при каждой попытке преследования. Однако Буйносов знал своё дело. Его подразделения давили со всех сторон, отрезая пути отхода, вбивая клинья в разрывы между ротами. Вскоре это принесло плоды.

Я стоял над телом Щербатова, глядя, как внизу разваливается вражеская армия, когда заметил, что Ярослава отошла в сторону. Княжна Засекина двигалась между шатрами командного пункта с целеустремлённостью хищника, почуявшего добычу. Северные Волки следовали за ней — молчаливые, собранные, готовые к любому приказу.

Она искала Шереметьева. Я знал это, даже не спрашивая. Десять лет ненависти и ожидания, и вот наконец вражеская ставка, где убийца её отца должен был находиться рядом со своим союзником.

Ярослава нашла шатёр с ярославскими знамёнами и золотыми кистями на углах. Теперь эти знамёна валялись в грязи, затоптанные сапогами бегущих солдат. Внутри шатра обнаружился только беспорядок — опрокинутый стол, разбросанные карты, походный сундук с выломанным замком.

Пусто.

Я подошёл к ней в тот момент, когда она допрашивала пленного, которого ей приволокли её ребята. Немолодой майор с разбитым лицом и грязным мундиром стоял на коленях перед княжной, а она держала его магией в воздухе, приподняв так, что носки его сапог едва касались земли.

— Где Шереметьев⁈ — голос Ярославы звенел холодной яростью.

Майор заикался, глаза его бегали из стороны в сторону, ища спасения там, где его не было:

— У-ушёл… когда дроны начали падать… забрал личную охрану, человек двадцать… на север, к Ярославлю… сказал, что нужно организовать оборону города…

Ярослава усилием мысли отшвырнула его так, что офицер полетел в грязь, перевернулся и остался лежать, не решаясь подняться. Княжна смотрела на него сверху вниз, и в её глазах я видел чистую незамутнённую ярость.

— Трус, — процедила она сквозь зубы. — Грёбаный трус! Снова сбежал, бросив своих.

Она развернулась и пошла ко мне. Грязь хлюпала под её сапогами, ветер трепал выбившиеся из-под шлема пряди волос, а лицо было таким, словно она только что проиграла сражение, а не выиграла его.

— Ушёл, — бросила она коротко.

Я кивнул, убирая Фимбулвинтер в ножны. Клинок скользнул в кожаное нутро с тихим шелестом, оставив за собой последний завиток морозного тумана.

— Ничего, — произнёс я спокойно. — Догоним. Ведь мы знаем, куда он бежит.

Ярослава посмотрела на меня — долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах читалось столько всего: и благодарность за понимание, и злость на ускользнувшую добычу, и усталость от войны, которая тянулась для неё уже слишком долго. Она ничего не сказала, только тяжело вздохнула и кивнула и отвернулась, глядя на север — туда, где за горизонтом лежал Ярославль.