Птицелов - Пехов Алексей Юрьевич

– Нет! – Ответ был всё также резок. – Нечего и некого здесь закапывать. Её кости навечно на дне Эрвенорд.

– Кости моего брата навечно под месяцем Ила, но это не помешало вам поставить перо и приносить незабудки на его могилу.

Незабудки её неожиданно смутили. Она не привыкла показывать мне свою слабость или мягкость, но я, приезжая на лодке, без предупреждения, несколько раз видел цветы на могилах.

– Они были вместе в жизни, дайте им остаться друг с другом и после смерти. Хотя бы так.

И она наконец-то сдалась. С неохотой, всё ещё ярким раздражением, но сдалась.

– Дери тебя совы, Раус. Сам занимайся её могилой. Я и пальцем ради неё не пошевелю.

Я поклонился, тем самым одновременно благодаря её и обещая обо всём позаботиться.

Фрок поправила очки:

– Ты решил заняться какой-то ерундой, вместо того, чтобы бежать.

– Бежать? Не навестив вас? Как можно.

– Хватит паясничать. Ты счастливо выкрутился, но надеюсь понимаешь, что это временно. Они не дураки и будут наблюдать. Авельслебен прав насчёт песчинки. Он выпустил тебя только потому, что надеется, ты приведёшь их к какому-то решению, более логичному и действенному, чем запереть тебя в комнате на неопределённый срок.

– Например, какому?

– Откуда же я могу знать? С учётом того, что ты не всё мне рассказываешь. И, кажется, не готов к этому.

– Готов. Поэтому и приехал сразу, после того как меня отпустили. Будет долгий разговор.

– Напугал ту, кто днями разговаривает лишь с портретами собственного сына и отца.

Не помню, чтобы в доме висел портрет моего прадеда. Отродясь не видел его и возможно бабка держит его под кроватью или в каком-то тайном чулане. Надо при случае попросить показать.

– Приходи в дом. Я распоряжусь, чтобы Фридрих накрыл на стол.

– Ужин?

– Время к этому идёт. И, кстати, где дева? Я ждала и её.

Дери меня совы. Она всё поняла. Говорил же, Фрок проницательнее ворона. Удивительно, что хоть что-то я умудряюсь от неё скрывать.

– Дурак, – со страшной злостью, почти ненавистью протянула она. – Какой же ты, дери совы, глупый и недалёкий дурак. Ещё одна пропащая душа в семье, поражённая гнилью Ила. Я так надеялась, что этот порочный круг наконец-то будет разорван. Навсегда. Мне не хватило сил когда-то, а тебе удастся. Дева обречена, как и все вы, не способные от него отказаться.

– Вам не кажется, что вы хороните её слишком поспешно?

Жёсткие глаза, я буквально чувствовал взгляд, так он был неприятен, быстро моргнули: мне показалось, ещё мгновение – и я увижу у этой стальной женщины слёзы. Но нет. Лишь показалось.

– Это моя участь и моё проклятие за всё сделанное – я обречена похоронить вас. Ибо Ил пожрёт каждого в моём роду.

Спорить с таким фатализмом совершенно неблагодарное дело. И я не спорил.

– Мог бы и пожалеть девочку.

– Я дал ей свободу. В том числе и свободу выбора.

– Чушь! Громкие слова! Молодым не нужна свобода, иначе они свернут шею за первым поворотом тропинки! Если бы я только могла выбирать за вас, то никто и никогда бы не услышал ничего об Иле.

– Почему вы так ненавидите его?

Она с усталой обречённостью обессилевшего от долгого пути человека сняла очки, отвернулась к реке, спросила глухо:

– А ты нет? Не ненавидишь его?

– Иногда я ловлю себя на мысли, что наслаждаюсь им. Любуюсь, точно игрой света на гранях драгоценного камня.

Я почувствовал, что она усмехается:

– Как и я раньше. Мы – прокляты Рут, выбраны ею из всех людей, навечно связаны с этим местом. Ил манит. И меня. Даже сейчас, после стольких лет. Надеюсь, дева выдержит его тяжесть до того, пока у нашего рода не появится новый наследник, раз уж ты с этим никуда не спешишь. Как её встретил Морхельнкригер?

– Ласково.

– Ещё бы. Он всегда благоволит девицам.

– Он передает вам привет и говорит, что скучает.

Движение плечом было не то пренебрежительным, не то раздражённым. А… может быть печальным?

– Век бы его не вспоминать. Я скажу Фридриху, чтобы через четверть часа накрыли лёгкий ужин в Слоновьей столовой.

Она ушла с прямой спиной, опираясь на закрытый, чёрный кружевной зонтик, словно на трость. Постаревшая на несколько лет.

Я едва заметно перевёл дух. Не так уж и плохо, дери меня совы. Во всяком случае, могилу Оделии рядом с Рейном я отстоял. Уверен, брат бы одобрил.

Возле причала играла рыба. То и дело всплески, круги по воде, прыжки серебра в светло-оранжевых брызгах. Лодка, на которой мы плавали ещё с отцом, добираясь до противоположного берега гулять по дебрям Шварцкрайе, была выволочена на берег и покрашена в тёмно-зелёный.

Удивительно, что она до сих пор на плаву, а не с прогнившим днищем, столько лет прошло. Особенно с учётом того, что, когда я оставил это место, больше любителей плавать в древний лес не было.

Тяжёлые шаги я сперва почувствовал (земля начала вздрагивать, отзываясь на вес идущего), а затем уже услышал, как скрипят белые камешки дорожки под сабатонами. Ну и как ломаются несчастные ветки бедных рододендронов, не успевших отвернуть с пути стального колосса.

Бронированный шкаф вышел на берег и застыл во всем своём семифутовом величии, не решаясь ступить на причал, чтобы тот не лопнул под его весом. Во множестве прорезей треугольного шлема, гротескного, величиной с добрый бочонок, дышала глубокая тьма.

– Ты научился плавать, маленький брат, раз так близко подходишь к воде? – голос из репродуктора на груди был высоким, тонким и почти мною забытым. Голоса у всех килли похожи, но у Первой Няньки он отличается от других. Уж точно мелодичнее писка Толстой Мамочки.

– Ты так долго спишь, что совсем потеряла ощущение времени, – рассмеялся я. – И я не Рейн, а Раус. Это он в детстве боялся воды.

– Вы слишком похожи друг на друга, маленький брат. Я всегда вас путаю.

Ничего она не путала. Только не это старое чудовище. Просто валяла дурака.

Я подошёл, смеясь, она заключила меня в тиски крепких объятий, так что я почувствовал острые грани наручей, впивающихся мне в спину, сквозь одежду. От неё пахло моим детством – нагретой на солнце сталью, немного оливковым маслом, цветущей вишней и совсем едва ощутимо Илом.

Она играла со мной когда-то, воспитывала, учила швырять камни и потчевала множеством историй о Шельфе и мире, над которым вечно висит розовый месяц.

Отец любил рассказывать сказки о ней, мешая правду и небылицы.

Что Нянька видела, как Рут изгнала прежнего хозяина этого мира – Сытого Птаха, а её вороны раздробили пространство, разделив его между людьми и Птицами.

Что она первая увидела, как Птицы начинают вторжение в Айурэ.

Что помогала самому Когтеточке, сражаясь вместе с ним против орд страшных созданий.

Что огромным топором Первая Нянька убила одного из Светозарных (то ли Двенадцать Слов, то ли Мастера Ламп, каждый раз это было новое имя), а до этого, много раньше, провела их в Ил, открывая великие тайны.

Килли, слушая это вместе с нами, без колебания соглашалась с каждым словом и говорила, что именно так всё и было. И кровь раненой Рут, и вороны, ставшие праотцами магии, и злобный поверженный Птах, и даже Когтеточка с его путешествием в Гнездо. Отчего бабка, порой застававшая некоторые из историй, злилась, закатывала глаза, требуя от отца перестать нести чушь и забивать головы детям ерундой.

Но я любил те несуществующие легенды. И мой брат любил их, пускай слышал уже не раз и был старше меня на десять лет. Они стали тем раствором, что скрепляли камни моего воображения, толкая меня туда, за Шельф, к миру, который тогда представлялся гораздо более добрым, чем он оказался в реальности.

В то время во мне, как и в любом, наверное, ребёнке, существовала вера в собственную неуязвимость. А стремление к приключениям, пути плечом к плечу с Когтеточкой (который, конечно же, жив и затаился в Иле, дожидаясь верного помощника – меня), чтобы вместе сражаться в битвах со Светозарными, да что там… с самими Птицами, надолго стали моими мечтами.