Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

Он кивнул. Тяжело, один раз и этот единственный кивок весил в зале больше любого подписанного указа, потому что указы в этом городе, как выяснилось, умели переписывать.

Прежняя жизнь штаба кончилась на этом кивке, по лицам вокруг я видел, что поняли это все.

Император повернулся к академическому острову, и я впервые увидел, как выглядит казнь без единой капли крови.

— Магистр Вельский, — бородатый поднял голову. — Профессор Стрешнев и профессор Кац отстранены. Изолировать до выяснения. Кабинеты опечатать, материалы передать в Канцелярию. Исполнять.

Двое офицеров охраны отделились от дверей и прошли через зал. Никто из троих не сказал ни слова. Бородатый Вельский застегнул пиджак и пошёл к дверям между офицерами, путь его лежал мимо стены с графиками, мимо свежеперечерченной пилы, вставшей дыбом там, где четверо суток висело его гладкое плато. Двери закрылись, и Император снова обернулся ко мне.

— Остальные чиновники медицинской вертикали в вашем распоряжении, — сказал он. — Список у начальника штаба, звания, должности и допуски. Решайте сами, кто из них вам нужен, кого куда, кого вон. С этой минуты это ваше право.

Вот она лежала передо мной, власть, о которой мечтают люди определённого склада всю жизнь, право перебрать столичную элиту, как перебирают инструменты, своих поднять, чужих стереть в порошок, и всё это законно, именем Государя.

— Государь, мне не нужна политика, и политики мне тоже не нужны. Мне нужна система, которая подчиняется и работает, а строить её из осколков острова я не буду, там гнилой материал. За этих магистров восемь суток делали работу другие люди, заведующие отделениями, которые не спали. Начмеды, которые писали наверх правду, и правду эту клали под сукно. Главные логисты, санитарные лекари, начальники моргов, которые вели честные тетради, когда сводки уже врали. Я читал их бумаги этой ночью, я знаю фамилии. Вот им я буду отдавать приказы. Напрямую, без прокладок. Прокладки можете отправить в резерв, в карантин, куда угодно, мне они не мешают, если не стоят на дороге.

Император смотрел на меня молча, и что он взвешивал в этом взгляде, я понял по итоговой фразе. Человеку только что дали право казнить и миловать элиту империи, и человек отказался от трофея, потому что трофей не лечит.

— Есть, — сказал Александр Четвёртый. — Теперь, есть.

Что именно теперь есть, он не расшифровал, и это не требовалось. Остров за его спиной переставал существовать как сила, тихо, без единого выстрела, превращаясь в список фамилий у начальника штаба.

— И последнее на сегодня, Илья Григорьевич. Ваш напарник.

Император сделал короткий жест, и от стены, из тени между картами, где он простоял, оказывается, всё это время, вышел человек, которого я до сих пор принимал за кого-то из технических. Мятый серый пиджак, галстук, распущенный до второй пуговицы, тяжёлые веки и толстый блокнот в руке, распухший от закладок и стянутый аптечной резинкой.

— Градоначальник Москвы, Державин Пётр Аркадьевич, — сказал Император. — Восемь суток держит город, воду, хлеб, транспорт, морги. Медицинский контур ваш, городской его. Между вами не должно быть ни одного посредника.

Державин подошёл, и рукопожатие у него оказалось короткое и рабочее. Вблизи стало видно, что спал он за эти восемь суток немногим больше Императора, и что бриться сегодня утром он начал и не закончил, левая щека осталась при щетине. Никакого политеса в его лице не было, было выражение человека, у которого в блокноте семьсот незакрытых пунктов.

— Слышал вашу декларацию, — сказал он вместо знакомства. — Первый пункт особенно. У меня к вам, господин Разумовский, накопилось много вопросов. Можно без чинов?

— Нужно без чинов.

— Тогда так, — он сдёрнул резинку с блокнота, и мы, не сговариваясь, отошли к свободному краю стола. — У меня стоят автобусные парки, шестьсот машин с водителями. Гильдейские ваши предшественники три раза запрашивали и три раза отменяли, я до сих пор не знаю, кого и куда везти. У меня двенадцать рефрижераторных секций на хладокомбинатах, я их держу пустыми на всякий случай и никому не говорю, чтобы не сеять. У меня хлебозаводы на две трети мощности, вода штатно, вывоз мусора по военному графику. Морги я расширил холодильными мощностями ещё на пятые сутки, своей властью, не спрашивая, и до сих пор жду, когда за это самоуправство прилетит. И у меня, — он перелистнул до закладки, — четыреста добровольцев из городских служб, которых я не имею права послать в зараженные районы без медицинского заключения, а заключения мне никто девятые сутки не даёт.

Я слушал его, и внутри у меня, впервые за московские дни, что-то становилось на место. Человек мыслил адресами, мощностями и графиками. С таким языком я работаю.

— Автобусы забираю все, — сказал я. — Шестьсот машин, это пересортировка, лёгких больных развожу из перегруженных точек по профильным, схему дам через два часа. Рефрижераторы давайте тоже сюда, все двенадцать, и не прячьте, я в первой же сводке напишу городу, сколько их и зачем, у нас теперь пункт первый. Добровольцев делю на чистые работы и погрузку, заключения оформит моя служба за сутки, форму упростим до одного листа. Теперь очаги, смотрите. Грач!

Грач возник у стола со своей картой, развернул её поверх штабной, и следующие несколько минут над картой работали три карандаша, мой вёл медицинские потоки, карандаш Державина ставил против них депо, базы и развязки, а карандаш Грача успевал за обоими, пересчитывая плечи подвоза в минуты.

Мы говорили втроём короткими обрубками, «отсюда двадцать машин», «этот мост закрыт, идём через набережную», «здесь склад, здесь ночная погрузка», и посторонний не понял бы в этом разговоре ничего, а нам троим было понятно всё.

Я поднял голову, случайно, и поймал взгляд Императора. Он стоял поодаль, не вмешиваясь, смотрел, как хирург, мэр и человек-калькулятор расписывают в четыре руки логистику столицы, и на моих глазах сделал длинный, тяжёлый выдох. Система поехала.

Следующие двенадцать часов я оперировал городом, и город оказался пациентом, которого можно оперировать, если знаешь, где у него сосуды.

Первым делом мы перерезали главный порочный поток: «везти в ближайшую больницу». Ближайшая больница девятые сутки означала переполненный приёмник, очередь машин и пациента с кровотечением в коридоре пульмонологии. С полудня скорые и автобусы Державина повезли людей по почерку болезни, лёгочных в перепрофилированные спортивные комплексы, куда мы стянули аппараты вентиляции со всего города и половину военного округа, кровяных в две клиники при станции переливания, где Зиновьева ещё утром пересчитала запасы плазмы, неврологию в институт на юге с его дыхательными залами, почечных в три точки, куда свезли, реквизировав без разговоров, каждый аппарат диализа столицы, включая ведомственные.

Вертикаль я собирал по ночным тетрадям. В третьем госпитале сидел начмед по фамилии Клюев, который неделю писал наверх о нехватке антикоагулянтов, грамотно, с расчётами, и неделю его письма подшивали в папку «к сведению».

В полдень я позвонил ему лично. Судя по паузе в трубке, звонку от Разумовского он поверил со второй попытки и задал один вопрос: «Что можно?» Можно, ответил я, всё, что спасает, со складов южного округа забирайте своей властью, бумага одна, моя подпись, отчёт по факту. К вечеру его госпиталь первым в городе вышел на полное покрытие по гепаринам, и я поставил фамилию Клюева первой в список новой вертикали.

Второй в списке встала санитарный лекарь восточного округа Меркушева, немолодая, с голосом учительницы, все девять суток она вела свою собственную, параллельную официальной, картотеку случаев по домам и подъездам, вела от руки, дома, по вечерам, потому что «казённой цифре перестала верить на третий день».

Её картотека закрыла Грачу три дыры в восточном кластере за один час, и когда я ей об этом сказал, она помолчала и ответила, что ей за эти девять суток впервые не стыдно. Таких фамилий к ночи набралось тридцать четыре.