Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

Отдельной строкой этого дня прошла реквизиция личного аппарата диализа из закрытой клиники для очень непростых людей. Очень непростые люди пережили её молча, а Фырк, присутствовавший при телефонном разговоре, высказался за всех:

— Красиво излагаешь, двуногий. «Именем Государя, во имя выживаемости». Надо запомнить.

Список Грача, тот самый, ночной, с подчеркнутым кислородом, превратился в маршрутный лист, недовезённое четырех суток догоняло свои адреса армейскими бортами и машинами мэрии, и Лена, севшая на узел связи новой вертикали, держала в голове все тридцать четыре фамилии, соединяя землю со штабом без единой бумажки между ними.

К ней в помощь я забрал двух связисток, и всё равно к вечеру она говорила уже слегка севшим голосом, а порядка в её журнале меньше не становилось.

В шестнадцать ноль-ноль мы с Державиным выпустили первое совместное сообщение для города. Я настоял на цифрах без грима, столько-то заболевших, столько-то умерших, вот честная кривая, вот что мы делаем, вот чего мы не знаем.

Дальше шли простые инструкции, какие районы куда обращаются, что делать при первых симптомах, куда не ехать. Заканчивалось сообщение абзацем, который я переписывал трижды и оставил в итоге почти голым: «Мы не знаем пока, что это за болезнь. Мы знаем, как выигрывать у неё время, и выигрываем его с сегодняшнего дня по всему городу. Всё, что узнаем, будем сообщать вам в тот же день. Это обещание».

Державин, читая мой черновик, крякнул на абзаце со смертностью, посмотрел на меня, спросил: «Уверены?» — и, не дождавшись ответа, дописал внизу от руки телефоны городских служб.

А потом случилось событие, которого не заметил никто, кроме нас с Грачом, в журнале Лены впервые сошлись время заявки и время машины. Реанимация седьмой больницы запросила кислород в шестнадцать десять, борт встал под разгрузку в девятнадцать сорок, и между этими цифрами не было ни одной визы. Девять суток город умирал в том числе от того, что эти две строчки не встречались. Теперь встретились. Я отметил это в сводке одной строкой, без восклицательных знаков, но руку с листа убирал медленно.

Вечером, в кабинете, случился первый за московские дни разговор, который можно было вести сидя.

Державин пришёл с докладом по городу после оглашения честной статистики, сел напротив, положил блокнот и некоторое время молчал, что для него, как я уже понял, означало высшую степень озадаченности.

— Паники нет, — сказал он. — Я ждал панику, Илья Григорьевич, я к ней готовился, у меня были расписаны усиления на хлебных точках и у вокзалов. Не понадобилось. Очереди у больниц не выросли, наоборот, лишние разъехались по вашей маршрутке, остались те, кому надо. Звонков в службы стало больше, истерики в звонках меньше, люди спрашивают по делу, куда, когда, что привезти. Два владельца аптечных складов сами открыли резервы антисептиков, без реквизиции, позвонили и открыли. На погрузку записалось за вечер ещё шестьсот человек. И вот ещё, не знаю, в какую графу писать, на двух блокпостах жители стали носить солдатам домашнюю еду. Комендант брать запретил, так они оставляют на бетонных блоках и уходят. Солдаты стоят рядом с пирогами и не знают, что делать, устав молчит, — он побарабанил пальцами по блокноту. — Гильдейские мне девять суток пели, что народ правды не выдержит, побежит и сомнёт кордоны. Народ услышал цифры вдвое страшнее гильдейских и пошёл записываться в грузчики. Объясните мне это как лекарь.

— Как лекарь и объясню, — я отставил чай. — Людям страшна не сама болезнь, Пётр Аркадьевич. Страшна неизвестность плюс понимание, что тебе врут, организм чует враньё раньше головы, на этом стоит вся моя профессия. Пациент, которому сказали правду и дали ясный план, мобилизуется и лечится. Пациент, которому улыбаются и прячут анализы, ломается от одного шороха за дверью. Город устроен так же, только коек больше. С ним заговорили как со взрослым, и он ответил как взрослый.

Державин коротко записал что-то в блокнот.

Когда он ушёл, я посмотрел на часы, на телефон закрытой связи, и решил, что диктатор медицинского контура может позволить себе несколько минут личного времени.

Канал до Мурома дали со второго запроса, и после двух суток механических голосов я услышал живой.

— Разумовская слушает, — сказала Ника. — Если это опять проверка связи, то передайте вашему магистру, что я его укушу.

— Это не проверка связи.

Пауза на том конце вышла короткая, в один вдох, и голос, которым она заговорила дальше, был уже другой, домашний, из нашей кухни:

— Ну наконец-то. Здравствуй, главный лекарь столицы. Тут такое дело, у нас все ходят на цыпочках и разговаривают со мной, как с миной. Один Шаповалов нормальный, мы с ним играем в нарды, я проигрываю четвёртый вечер подряд. Он жульничает, но я не могу поймать как.

— Он тридцать лет жульничает, его весь Муром поймать не может. Как ты?

— Скучно, тошнит по утрам и хочется солёных помидоров, а мне их не дают, говорят, отёки. — Она фыркнула. — По медицинской части всё хорошо, анализы образцовые, наш жилец растёт и уже, по-моему, командует мной изнутри, потому что вчера я час хотела селёдку, а я её ненавижу. Про тебя ничего не спрашиваю, потому что ты всё равно соврёшь, что всё в порядке.

— Всё в по…

— Вот, — сказала она с удовлетворением. — Врёшь ты так же, как готовишь, с душой, но несъедобно. Ладно. Я не спрашиваю, ты не врёшь, такой у нас договор. Скажи мне одно, ты ешь и спишь?

— Ем. Сплю, — первое было правдой наполовину, второе на четверть, и она, судя по паузе, взвесила обе доли с точностью до грамма, но вслух ничего не сказала, и за это я ее любил.

— Тогда работай, лекарь, — голос у неё потеплел до того градуса, от которого у меня всегда что-то расправлялось под рёбрами. — Мы тут в крепости, с нардами и охраной, у нас всё смешно и скучно. Вылечи их там всех и приезжай. Селёдку можешь не везти.

Я положил трубку и некоторое время сидел, глядя на аппарат, и Фырк, объявившийся на столе, посмотрел на моё лицо и вынес диагноз:

— Ага. Живой, оказывается. А то я уже думал, тебя подменили на говорящую сводку.

Идиллия продержалась до утра, и сломал её тихий шелест бумаги.

Началось с мелочей. Накладная на кислород по восточному направлению, которую вчера оформляли за час, сегодня оформлялась пять, на складе «сверяли печати с образцами».

Колонна с лёгочными больными простояла сорок минут на выезде, сопровождающий санитарный инспектор потребовал «уточнения маршрута в надзорном ведомстве», и ведомство уточняло маршрут, состоящий из двух улиц.

Другая лаборатория отказалась принять четыреста проб, пробы приехали без формы ноль сорок два, каковая форма, как выяснилось, последний раз печаталась до эпидемии и на складах бланков отсутствует.

Каждый исполнитель при этом был безупречно вежлив, ссылался на действующий регламент и выражал полную готовность помочь, как только будут соблюдены установленные требования.

По одному вроде было все правильно, а вместе выглядело как совершеннейший саботаж.

Грач увидел его первым, к десяти утра, когда сбоев накопилось на два десятка. Он вынес в зал свою карту, теперь уже третью по счёту, и стал ставить на неё флажки, красный на каждую задержку, с временем и предлогом. К полудню я подошёл посмотреть.

Флажки не рассыпались по городу случайной сыпью, как рассыпалась бы обычная некомпетентность. Они стояли гнёздами, и гнёзда сидели на артериях, узел снабжения восточного сектора, где смертность самая злая.

Лабораторная цепочка севера, через которую шла верификация всех наших серий. Диспетчерская санитарного транспорта, сердце маршрутизации. Три точки из трёх были несущими, и бил по ним кто-то, кто знал, какие несущие.

— Вероятность случайного распределения ничтожна, я посчитал, — сказал Грач, ставя двадцать первый флажок. — Это управляемый процесс. Исполнители в узлах разные, ведомства разные, предлоги тоже, синхронизация по времени присутствует. Сегодня в семь утра три узла начали буксовать в пределах одного получаса.