Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

Итальянская забастовка, вспомнил я слово из прошлой жизни. Саботаж по правилам, никто не отказывается, все исполняют и всё стоит.

Снять по моей декларации можно исполнителя, а исполнитель разведёт руками и покажет регламент, и на его место сядет такой же, узел пробуксует ещё сутки на пересменке.

Против этого оружия мой третий пункт был бессилен.

Серебряный пришёл в час дня, без звонка, со своей половиной, как договаривались, и по его лицу я понял, что половина вышла тяжелее, чем он рассчитывал.

— Маршруты правок восстановлены полностью, — он положил на стол тонкую папку. — Сводки переписывались на этапе сведения, в двух местах, руками троих исполнителей среднего звена. Все трое дали показания в первый же час, на перегонки. И все трое, Илья Григорьевич, показывают одно, указания приходили в устной форме, со ссылкой на решения, которых мы не находим ни в одном протоколе. Вельский и его профессора подписывали готовое. Они виновны в том, что не проверили и покрыли, это статья, но они не авторы. Автор сидел ниже и глубже, в среднем эшелоне, там, где бумаги живут своей жизнью и где никто не помнит фамилий.

— А теперь ещё и дирижирует, — я кивнул на карту с флажками.

Серебряный подошёл, посмотрел на гнёзда, и жилка на его щеке, под дозревающей гематомой, дёрнулась дважды.

— Почерк отмечаете? — спросил он тихо. — Ложь строилась грамотно, тренд сохранён, баланс сведён, глубина занижения дозирована. Саботаж строится грамотно. Так работают люди, которых этому учили не в министерстве.

— Копайте, — сказал я. — Это ваша работа, Игнатий, и я в неё не лезу. Некогда, у меня люди на вентиляции, и каждый час этих игр стоит коек. Саботаж я буду душить, где буксует ведомство, повезут военные борта и люди Державина, где стоит лаборатория, развернём полевую. Найдите мне того кто дирижирует всем этим.

— Найду, — сказал Серебряный, и слово это прозвучало железной клятвой.

Обходные контуры мы обкатали в тот же день, на северной лаборатории. Четыреста проб, которые куст отказался принимать без несуществующей формы, к пятнадцати часам уехали военным бортом в полевой модуль Зиновьевой, и к двадцати двум её люди выдали по ним полные серии, семь часов от отказа до результата против суток, которые съел бы «регламент». Я распорядился внести в сводку оба времени, рядом, двумя строчками, без комментариев.

К полуночи штаб затих, и я остался над картой один, если не считать Фырка, спавшего на стопке сводок вполуха, и дежурной смены за стеклом.

Я стоял и смотрел на стену с графиками, и впервые за все дни сутки она говорила правду. Я прикрыл глаза, и в это время ожила красная лампа.

Канал зоны, внеурочный, и вызов шёл сдвоенным кодом, с двух точек сразу. Я ударил по клавише, экран разделился надвое, слева Тарасов в чистом модуле манежа, справа Семён из лабораторного модуля Зиновьевой. Мне хватило одного взгляда на них, чтобы понять, что говорить они будут одно и то же.

— Командир, — сказал Тарасов оглушённым голосом, какого я не слышал у него ни разу за все годы. — Она сорвалась.

— Илья Григорьевич, у нас скачок, — Семён говорил быстро, глотая окончания. — По всем зонам разом, поступления пошли лавиной с двадцати трёх часов, манеж, восток, север, юг, все точки докладывают одно и то же…

— Это что-то другое командир, — Тарасов наклонился к камере, и я увидел глаза человека, который за тридцать лет реанимации решил, что видел всё, и ошибся. — Ни лёгкие, ни кровь, ни нервы, ни почки. Симптоматика, которой не было. Которой я не знаю.

Глава 8

Часы над картой показывали двадцать три десять, и следующие семь с половиной часов я запомнил по минутам.

Экран стоял разделённым надвое, и с двух его половин на меня валился город.

— Скорые идут сплошным потоком, Илья Григорьевич! — Семён кричал сквозь фон, в котором мешались сирены и лязг каталок. — Приёмный вал с двадцати трёх часов, и это со всех четырёх зон разом, я запросил соседние точки, у всех то же самое!

— Командир, симптоматика новая, слышишь меня? — Тарасов перебивал его с левой половины, и они не мешали друг другу, мы втроём давно умели говорить внахлёст. — Она рваная! Судороги плюс лихорадка, светобоязнь, и ремиссии, командир, ремиссии по часам, пациент умирает час, час сидит и просит пить, и по новой. Ни в одну из четырёх масок не ложится, ни в лёгкие, ни в кровь, никуда! Я не знаю, по какому профилю их класть, сортировка встала!

— Класть по тяжести, профиль потом, — я уже писал, разлиновывая лист на графы. — Тарасов, новых в отдельные ряды, со старыми масками не мешать, разметить койки цветом. Семён, талоны триажа временно упрощаем до трёх категорий по одному критерию, дыхание и сознание. Диктую…

Параллельно я держал вторую линию, и в ней шуршал блокнот Державина, поднятого из кабинета, где он, по-моему, и ночевал.

— Пётр Аркадьевич, автобусы с южного плеча разворачивайте, манеж с этой минуты закрыт на приём, они захлебнутся. Поток делим, юг на институт, восток на седьмую и девятую, резервную площадку в павильонах расконсервировать к утру.

— Пишу. Резервную к утру не обещаю, к полудню встанет. Водителей поднял.

Через четверть часа в этот хор вошла Зиновьева, и голос её перекрыл лабораторный шум:

— Штаб, слушайте меня внимательно! У новых больных другая кровь. Совсем. Я прогнала тридцать проб, ни цитопении кровяных, ни каскада лёгочных, ни того сдвига, что у неврологии. Это не пятая маска той же дряни, Илья Григорьевич. Это другой почерк целиком, с нуля, я за это ручаюсь!

Я записывал, распределял, разворачивал потоки, и город на том конце проводов медленно, со скрежетом, принимал новую нагрузку. А в третьем часу этой лавины Тарасов, дождавшись паузы, сказал в камеру тише обычного.

— И ещё одно, командир. Может и мелочь, только я таких мелочей боюсь. Новенькие… они все из наших. Я по первым сорока прошёл лично, санитарка из инфекционного, два студента-целителя с мобилизации. А раньше, командир, ты вспомни сводки, одарённых эта дрянь не трогала вообще. Ни одного за все сутки. Как заговорённых.

Я зафиксировал. Дословно, в правый верхний угол листа, туда, куда писал то, что нельзя потерять, и обвёл рамкой. Думать над этим было некогда, на левой половине экрана уже везли следующую каталку, и ночь только начинала разбег.

Ноль часов пятнадцать минут манеж встретил тем, что Семён Величко про себя, без злости, называл теперь рабочим адом, и к часу пятнадцати ад дошёл до кипения.

Сортировка ломалась на глазах. Старые талоны, четыре цветных профиля, отлаженные за неделю до автоматизма, под новую клинику никак не подходили, человек с судорогами и температурой под сорок не был лёгочным, кровяным и почечным, сортировщики зависали над каждым, теряя по минуте там, где положено тратить десять секунд. Упрощённая схема из штаба помогла, но поток обгонял её, схема не успевала расходиться по постам, и Семён метался вдоль приёмной линии, ставя людей и снимая заторы, на четвёртом заторе обнаружил себя над знакомой каталкой.

Иван. Мальчик лежал с закрытыми глазами, серый, отёчный, заяц был на месте, под ладонью, и монитор над каталкой показывал цифры, от которых у Семёна свело живот, новая волна дотянулась и сюда, до ребёнка, которого они уже дважды оттаскивали от края. Почки, едва запущенные диализом, сыпались снова.

— Этого на аппарат. Немедленно.

Голос пришёл сбоку, и рядом с каталкой возникла девушка в комбинезоне на три размера больше нужного, с закатанными в валики рукавами. Из-под шапочки выбивались тёмные пряди, на бейдже, криво приклеенном скотчем, значилось от руки: «Шапеева Аглая, лекарь». Лет двадцать пять, круги под глазами в пол-лица, и глаза над кругами злые и совершенно ясные.

— Аппарат занят, и очередь на него из четырёх человек, — сказал Семён то, что обязан был сказать как администратор потока. — Следующим стоит мужчина сорока лет, у него потенциал восстановления…