Большой игрок 1 (СИ) - Моури Эрли

— Чего? — не понял он. — А, синяк! Да, очень хороший! И глаз сильно заплыл! Вот Марфуша расстроится! Она же всегда сильно переживает за вас. Иной раз думаю, за вас она печется больше, чем за свою Лизку. Душевная баба ваша Марфуша!

— Сдается мне, она больше твоя, чем наша, — усмехнулся я, оглядываясь на «Богатей». Хотя повозка удалялась от памятного мне места, я успел заметить, что из дверей торгового дома вышел Картузов. Видел он замес под окнами трактира или нет, оставалось не слишком важной загадкой. Но то, что Веня наконец сдвинулся с места, давало надежду, что он скоро начнет выполнять мои указания.

На мое замечание Сбруев ответил не сразу, но ответил:

— Да, моя. Моя она баба! Только тихо об этом. Жена, если пронюхает, такое мне не простит.

— Все, молчу. От меня подобные тайны не утекут. И это, Тимофей Ильич, глаз мой надо как-то подчинить. Давай, вези к какой-нибудь аптеке, где тут поближе и получше, — попросил я.

— Поближе, эт на Боровской. Но там дорого, — сообщил начальник боевых лошадей. — Там какой-то знатный алхимик такие цены лупит, что разумнее умереть, чем лечиться.

— Что дорого, это ничего. Но давай лучше так, Тимофей Ильич: двигай не прямо к аптеке, а куда-нибудь к центру. Мне нужно проехаться по самым новым, солидным лавкам, где торгуют добротной одеждой. В общем, по бутикам и модным салонам, или как тут это правильно называется. Ты же по городу много ездишь, наверняка знаешь, где открылся новый магазин, — направляя к магазинам извозчика, я подумал, что старания Картузова — это хорошо, но лучше своими глазами посмотреть модные магазины Москвы. Возможно, что-то перенять из декора и подачи товара, поглазеть на ассортимент, поговорить с продавцами. Вообще, мне стоило прочувствовать сам дух этого незнакомого мне торгового дела. Ведь я теперь типа как купец.

— В аптеку тоже заверни, но уже по пути, — добавил я, понимая, что с такой физиономией о визите к графу Старовойтову сегодня можно не думать. — Надо мазь какую-то прикупить, чтобы слишком не пугать Марфу Егоровну синяком, — пояснил я. — Еще по пути давай завернем в приличный кабак. Там отобедаем — уже время. Я угощаю.

— Ох, господин Рублев! Отчего вы такой щедрый⁈ — извозчик обернулся ко мне и, топыря бороду, заулыбался во все свои крупные желтоватые зубоньки. — После того, как вы за меня в питейной заступились, да еще так лихо, это с меня как бы обед должно. С меня обед с выпивкой!

— Не перечь господину Рублеву! — шутливо осек я его. — Обед с меня! А помощь товарищу и просто доброму человеку — это святое. Сам Перун велел! — важно молвил я, и памятуя из речи Карпина о том, что в этом мире как-то странно обстоят дела с религией добавил: — И Дева Мария того требует! Верно же?

— Большую истину толкуете! Святейшую! — с придыханием произнес Сбруев. — Я-то душой с нашими богами! Если барин решил меня накормить, перечить в этом не стану!

На том мы и порешили. Я лишь попросил еще по пути подвезти не только к аптеке, но и к церквушке, где можно поклониться Деве Марии. Не то чтобы из меня просилась молитва — она из меня никогда не просилась, потому как я ни разу в жизни не молился. Но мне любопытно было посмотреть, что там внутри этой церкви, быть может найти подсказки, отчего так причудливо на русскую землю легла столь разная вера. Тут тебе сразу Сварог и Перун, Иисус и Дава Мария — все это как-то странно. Что в моем понимании дева Мария как бы не богиня, но Богородица, говорить Сбруеву я не стал, опасаясь проявить преступную неосведомленность.

Минут двадцать мы ехали по улицам, здесь все больше раздававшимся вширь. Они были полны не только лошадиного транспорта, но и домканов, еще каких-то рычащих вагончиков, отдаленно похожих на автобусы.

Вскоре мы остановились у площади. Справа ее ограничивал небольшой сквер, слева узкая стоянка, полная карет, двуколок и иных лошадных экипажей. Прямо перед нами возвышался храм: солидный, с рядом гранитных колонн и ярко блиставшим на солнце золоченым куполом.

Покинув повозку Сбруева, я огляделся. Нравилась мне эта Москва. Отчасти походила на ту, что я знал, несколько лет назад гуляя по Тверской и улицам возле Театралки, отчасти… Вот не знаю, с чем еще сравнить. Иначе здесь было многое. Даже воздух казался другим, незнакомым мне, пахнувший почему-то углем и сиренью, которой вокруг цвело много. Еще этот воздух отдавал волшебством. Волшебством, наверное, потому, что с детства для меня все незнакомое, таинственное имело притягательный аромат волшебства. Эти дома вокруг в четыре-пять этажей с затейливыми фасадами, украшенными лепниной, придавали близлежащим кварталам приятное ощущение статности и благополучия.

— Ну, чего, глядишь по сторонам? Идешь, Александр Васильевич? — поторопил меня Сбруев.

— Да, идем. Только знаешь, давно я в храм не заглядывал. Сам понимаешь, Самгина сильно повлияла мне на голову, а сейчас, как освободился от нее, весь мир кажется другим. Если в храме буду делать что-то не так, ты там подскажи, как надо, — попросил я его.

— А что там можно не так? — не понимая, хмыкнул извозчик.

Мы поднялись по ступеням, прошли между гранитных колонн к порталу. Высоченные створки дверей были наполовину приоткрыты, и из зала тянуло ароматными курениями. Однако в легком дыме не чувствовалось запаха ладана. Запах больше походил на тот, который исходит от индийских ароматический палочек: что-то вроде смеси пачули, лаванды и сандала.

Мы вошли. Народу здесь собралось немного. Примерно человек двадцать стояло перед статуей, как я догадался, Девы Марии — она возвышалась метров на пять над белым пьедесталом в дальнем конце тускло освещенного зала. Кто-то стоял у треноги с осветительной чашей, что-то бросая в огонь; несколько женщин собрались справа у стены, покрытой бледным фресками, и слушали негромкий голос дамы, одетой на мой взгляд странно. Ее наряд походил на те, которые я видел на античных статуях или на картинках в учебнике истории. Позже я понял, что службу в храме Девы Марии ведут жрицы, и мужчин сюда допускают только для молитв.

Посещение храма мало что прояснило для меня. Набежало лишь больше вопросов, однако задавать их извозчику я не решился. Рассудил, что в этом мире меня ждет еще много странностей, и не стоит пытаться их раскрыть одним махом.

Домой я попал лишь под вечер.

Вышло так, что мы, выйдя после обеда из трапезной, натолкнулись на давнего богатого клиента Сбруева. Тому требовалось съездить в Обнинский, затем с документами куда-то на дальний край Москвы. Деньги тот мужичок платил немалые, и Тимофей Игнатьевич, поймав мое одобрение, согласился. Я же не возражал по причине, что мне спешить было особо некуда, а прокатиться по незнакомой столице, послушать треп извозчика и богатого мужичка, воссевшего со мной рядом, показалось мне полезным. Мужичка звали Прохор Гаврилович Сибирский. Работал он в торговых палатах, и знакомство с ним мне совсем бы не повредило. Пока мы катались по его делам, опухоль с моего подбитого глаза почти сошла — мазь, купленная в лавке снадобий, работала на удивление хорошо. Я прямо-таки чувствовал целебные процессы, происходящие в воспаленных тканях ниже века. И, несмотря на многие недостатки, условную отсталость, этот мир мне нравился все больше.

После того, как мы расстались с господином Сибирским, и Сбруев обогатился на 3 рубля, Машка и Тарас понесли повозку по Лубяной к Боровицкой. Там со слов извозчика водилось самое большое изобилие одежных лавок: больших и малых, новых и древних, как сама Москва. Гуляя по ним, я насмотрелся вдоволь, поговорил с некоторыми продавщицами, часто пуская в ход мужское обаяние. Позаписывал много полезного в блокнот, купленный в торговых рядах. Записал в том числе адреса двух торговых дев, которые приглянулись не только внешним видом, но и подходом к клиентам. Быть может, Картузов не в полной мере выполнит мои распоряжения — так у меня тоже есть свои наработки.