— Делай, — резко, не дав договорить, перебил его Сириус.
— Сейчас, — засуетился врач, доставая из чемоданчика шприц и ампулу.
Агата, увидев блеск иглы, громко вскрикнула, коротко и пронзительно, и вжалась в Сириуса, зарывшись лицом в складки его рубашки, замотав головой.
— Нет… не надо… пожалуйста, не надо… — ее голос был полон такого чистого, животного ужаса, что у Сириуса похолодело внутри.
Он прижал ее к себе крепче, почти удушающе, чувствуя, как бьется ее маленькое сердце, словно птица в клетке.
— Тише, — прошептал он ей в волосы, и его собственный голос прозвучал непривычно хрипло. — Все хорошо.
Но ничего хорошего не было. Была только ярость. Глубокая, темная, как океанская впадина. Он найдет того, кто это сделал.
Найдет и разорвет.
В клочья.
От них не останется и капли крови.
Смотря на ее слипшиеся от слез ресницы, он чувствовал, как эта ярость пульсирует в нем, сливаясь с гулом его проснувшегося волка, требовавшего крови и мести.
Она вся дрожала, ее кожа пылала огнем, а тонкая рубашка на его груди промокла от ее слез и пота. Доктор попросил ее руку. Сириус с силой, но без жестокости, разжал ее пальцы, впившиеся в него, и, крепко сжав ее тонкое запястье, протянул врачу. Она слабо попыталась вырваться, но доктор был быстрее.
Мужчина в белом халате вытер со лба пот трясущейся рукой, убрал использованный шприц и достал другой, побольше, с длинной трубкой и прозрачным пакетом с жидкостью.
— Что это? — голос Сириуса прозвучал как удар бича.
— Это… капельница, — поспешно ответил врач. — Нужно полностью вымыть этот препарат из организма. Промыть, так сказать. Вам нужно будет... — он поправил очки, нервно покусывая губу. — Простите, вам следует разбудить ее через несколько часов и проследить, чтобы она выпила много воды. И… это важно… обязательно, чтобы она сходила в туалет. Очень, очень много жидкости. Простите за подробности…
— Хватит блядь извиняться! — рык Сириуса заставил врача отпрянуть. — Говори внятно!
— Прошу прощения! — доктор съежился. — Следите, чтобы она ходила в туалет после капельницы. И много-много воды. И, я думаю… я…
— Ты думаешь? — Сириус произнес это с такой ледяной, мертвенной тишиной, что казалось, воздух в комнате застыл. Только прерывистое, горячее дыхание Агаты и ее запах — смесь слез, пота и того проклятого сладкого аромата — напоминали, что жизнь еще теплится здесь. — Ты думаешь, или ты знаешь?
— Я уверен! — врач выпалил, побелев. — Ей станет легче через день-два. Главное — прокапать до конца, потом можете утилизировать систему. И вода. И туалет. Все.
Заикаясь и покрываясь липким потом, от которого теперь разило чистым, неприкрытым страхом, доктор ловко поставил капельницу, закрепил пластырем иглу на ее бледной руке и поспешно ретировался, будто за ним гнались демоны.
Сириус с силой провел рукой по лицу, сметая усталость и ярость, и аккуратно, с неожиданной для его мощи нежностью, уложил Агату на подушки. Она была все еще горячей, но ее черты начали разглаживаться, уступая место болезненной бледности и безмятежности сна.
Он отступил назад и опустился в тяжелое кожаное кресло напротив кровати. Взял в руки смартфон, бесцельно провел пальцем по экрану, но его взгляд, тяжелый и пристальный, был прикован к спящей девушке.
И снова, как навязчивый гул, поднялся в душе тот же вопрос, тот же червь сомнения: Зачем? Зачем все это? Он мог взять ее. Сейчас. Пока она беззащитна и не в себе. Утолить эту дикую, рвущую его на части жажду, что сводила челюсти в судороге, а в животе разливалась тягучим свинцом. Один раз, и дело с концом. Сбросить это напряжение.
Но нет. Он сидел здесь, как страж у постели простой человеческой девушки. Какого хрена он вообще в это ввязался? На хрена она ему сдалась, эта хрупкая, никчемная с точки зрения его мира тварь? Она не могла дать ему ни силы, ни влияния, ни выгодного союза. Она была слабой. Уязвимой. Проблемой.
Глухое недовольное ворчание прокатилось у него в груди. Его волк, его внутренний зверь, что требовал крови и подчинения, на этот раз отозвался не яростью, а чем-то иным. Она была ему нужна. Не как ресурс. А просто так. И в этом заключалась самая большая загадка.
Ответа не было. И мысль о том, чтобы возиться с кем-то, ухаживать, быть сиделкой, была настолько чужда его натуре, что вызывала лишь раздражение. Но в этот момент взгляд его упал на экран телефона, где загорелось новое сообщение от Леона. Он открыл его, и буквы, холодные и безжизненные, высекли в его сознании новую реальность.
«Сириус. Бармен мертв. Не нашими руками. Клуб полчаса назад подожгли. Выгорел дотла. Похоже, прибирают хвосты».
Тишина в комнате взорвалась. Внутри него все взревело. Глухой, сокрушительный рев зверя, которому не просто бросили вызов, а объявили тотальную войну, прорвался сквозь плоть и разум. Его пальцы с такой силой сжали корпус телефона, что закаленное стекло экрана затрещало, покрывшись паутиной трещин.
Это была уже не случайная стычка. Не глупая ошибка бармена. Это был продуманный удар. Охота. И Агата, невменяемая и беззащитная, лежала в самом его эпицентре. И он, Сириус Бестужев, наследник древнейшей крови, сидел рядом, и мысль о том, чтобы оставить ее, даже на мгновение, была так же немыслима, как и мысль перестать дышать.
21
Сознание возвращалось ко мне медленно, нехотя, словно пробиваясь сквозь толстый слой ваты и липкой паутины. Первым, что прорвалось сквозь этот туман, был звук. Низкий, бархатный, но на этот раз с отчетливой ноткой раздражения, впивающийся в мозг, как раскаленная игла.
– Вставай, зверушка.
Я поморщилась, пытаясь отвернуться от этого голоса, уткнуться лицом в подушку, сбежать обратно в благословенное небытие. Но тело не слушалось, тяжелое, ватное, чужое. Каждый мускул ныл тупой, размытой болью, а кости словно наполнились свинцом.
– Отстань от меня, – прохрипела я, и голос сорвался в надсадный, сухой кашель. Горло горело, будто его натерли наждачной бумагой.
– Ты разве не хочешь в туалет? – его слова доносились сквозь нарастающий гул в ушах.
Мой затуманенный мозг, цепляясь за единственную ясную нить, наконец заработал. Да. Черт возьми, да, я хотела. Очень.
Собрав всю волю в кулак, я попыталась приподняться на дрожащих руках. Они предательски подогнулись, и с тихим, жалобным стоном я рухнула обратно на матрас, беспомощная, как пойманная бабочка. От унижения и бессилия на глаза навернулись предательские слезы.
И в следующее мгновение мир перевернулся. Сильные, уверенные руки обхватили меня — одна под коленями, другая под спиной, у самого основания лопаток. Он легко, почти без усилия, поднял меня с кровати. Голова закружилась, и я инстинктивно вцепилась в его плечо, пытаясь найти опору.
Мутным взглядом скользнула по лицу. Сириус. Его черты были напряжены, в уголках губ залегло привычное раздражение, но в глубине ледяных глаз читалось нечто иное… Нетерпение? Нет, скорее, железная и неоспоримая решимость.
– Отпусти, я сама, – попытка вырваться не принесла успеха. Мой протест прозвучал как жалкий шепот.
– Молчи.
Мы двинулись по коридору. Сквозь полуприкрытые веки мелькали знакомые каменные стены его квартиры. Он внес меня в светлую, выложенную холодным кафелем комнату и поставил на пол. Ноги тут же подкосились, и я обеими руками впилась в его мощные плечи, пытаясь удержаться на ватных, непослушных конечностях.
И только тут до меня дошло. Я была абсолютно гола.
Холод кафеля обжигал босые ступни, а по коже пробежала ледяная волна осознания. Меня затрясло мелкой, частой дрожью. Медленно, преодолевая сопротивление собственного ужаса, я подняла взгляд на оборотня.
А он смотрел на меня.
Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользил по моему телу, изучая, оценивая, пожирая. В этот момент я увидела, что его глаза… Они были не просто темными. Они были черными, бездонными, радужка почти слилась со зрачком. Он сглотнул, и мышцы на его челюсти напряглись.
