– Не… не смотри на меня, – прошептала я, и по лицу разлился жгучий румянец. Попытка оттолкнуть его стоила последних сил. Равновесие было потеряно, и я начала заваливаться набок.
Он не дал упасть. Его рука, словно стальной обруч, снова сомкнулась на моей талии, прижимая к себе. Наклонившись, он излучал ту самую непоколебимую, первобытную уверенность. И в этот миг, вопреки всему, тому страху, унижению и гневу… Мое тело, мой инстинкт признали эту надежность. Ощущение его мускулистого тела, крепко держащего меня, не дающего рухнуть на холодный пол, было… обманчиво безопасным.
– Прекрати дергаться. Я уже все видел, и нет в этом ничего особенного.
Его слова, холодные и отстраненные, снова вонзились в самое сердце. Я сглотнула горький ком обиды.
– Это для тебя увидеть кого-то обнаженным нормально, – голос дрожал, но в нем пробивалась искра старого упрямства. – И, наверное, показать кому-то свое тело – для тебя тоже пустяк. Но для меня это не так. Я… я не хотела, чтобы ты меня видел.
Он вздохнул, и в его взгляде мелькнуло что-то, что я не могла расшифровать. Раздражение? Усталость?
– Но я уже всё видел, и это не исправить. Агата, сходи в туалет. Я отвернусь.
Перспектива справлять нужду в одном помещении с ним заставила содрогнуться. Я посмотрела на него прямо, в последней попытке отстоять крупицу достоинства.
– Нет. Ты выйдешь. Я не смогу, пока ты тут.
Он закатил глаза с таким видом, будто я попросила его перевернуть земной шар. Резко, почти грубо, он приподнял меня, сделал несколько шагов, и я почувствовала, как задняя часть моих ног коснулась холодного ободка унитаза. Затем он так же резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.
Я тяжело выдохнула, и последние силы покинули меня. Опустившись на крышку, я прикрыла пылающее лицо ледяными ладонями. Давящее, бессильное рыдание подкатило к горлу. Мысли, обычно быстрые и острые, сейчас ползли с мучительной медлительностью, словно улитки, оставляя за собой лишь склизкий след стыда и растерянности.
Сделав что должна была, я, держась за стену, доплелась до раковины. На вешалке рядом висело большое, мягкое махровое полотенце. Я прижала его к груди, пытаясь хоть как-то укрыться, вернуть себе ощущение защищенности.
Дверь со щелчком распахнулась. На пороге стоял он. Все тот же Бестужев. Его взгляд скользнул по моему жалкому виду, закутанному в белую ткань, и он коротко цыкнул.
– Ты хочешь сходить в душ? – спросил он на удивление спокойно.
Мысль о воде, о возможности смыть с себя эту липкую слабость и ощущение беспомощности, была так желанна…
– Можно?
– Да, можно. Но мне придется сидеть здесь.
Мое сердце упало.
– Ты не будешь подглядывать?
Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала целую гамму эмоций: изумление, насмешку и ту самую, уже знакомую, усталую снисходительность.
– Ты серьезно? – он едва заметно покачал головой и, тяжело вздохнув, прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди. – Я же сказал. Буду сидеть здесь. Спиной.
Не было сил спорить. Я, шаркая ногами, прошлепала к душевой кабине и, повесив полотенце так, чтобы оно образовало хоть какую-то завесу, включила воду. Горячие струи обожгли кожу, но это было благословением. Я стояла под ними, прислонившись лбом к прохладной стеклянной стенке, позволяя воде смывать пот и следы болезни. Но с каждым движением — намылить волосы, смыть шампунь — силы таяли. Ноги становились все более ватными, в висках стучало, а веки нестерпимо тяжелели.
Вот-вот, и я рухну. Это осознание пришло ко мне за секунду до того, как мир начал уплывать из-под ног. Я обмякла, скользя по стеклу.
И снова эти руки. Сильные, уверенные. Они подхватили меня, прижали к себе. Моя мокрая голова упала ему на плечо. Вода перестала литься, и на меня, словно манна небесная, упало большое, теплое полотенце, укутав с головой.
Сквозь нарастающий гул в ушах я услышала его голос, приглушенный и странно… беззлобный.
– Какая же ты проблемная, зверушка.
И все. Темнота.
Следующее пробуждение было иным. Я открыла глаза и какое-то время просто лежала, прислушиваясь к себе. Тело все еще ломило, но та ужасающая слабость, что парализовала меня раньше, отступила. Голова была ясной. Я могла думать.
За окном был день. Светлый, спокойный.
Он сидел на краю моей кровати, так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, каждую морщинку у его глаз. В его длинных пальцах был стакан с водой.
Сириус выглядел… спокойным. Ни тени привычного раздражения или холодной насмешки. Его лицо было уставшим, но расслабленным.
– Агата, ты долго еще будешь смотреть на меня? Может, ты все-таки выпьешь эту чертову воду?
Его голос был тихим, почти обыденным. Не приказ, а… предложение.
Я попыталась приподняться. Руки все еще дрожали, но уже слушались. Потянулась к стакану, но он был быстрее. Его ладонь мягко, но неотвратимо легла мне под затылок, поддерживая. Он поднес стакан к моим губам, и я сделала несколько мелких, жадных глотков. Прохладная вода стала лучшим лекарством на свете.
Как только я напилась, он забрал стакан и, все так же аккуратно, помог лечь обратно на подушку.
– Спи, – сказал он просто. И в этом слове не было приказа.
Я закрыла глаза, притворяясь спящей, и наблюдала за ним сквозь ресницы. Он просидел еще несколько минут, просто глядя на меня, его лицо было задумчивым. Потом тихо встал и отошел к окну, став темным, мощным силуэтом на фоне света.
И в этот миг что-то во мне перевернулось. Да, он был виноват. Виновен во всем этом кошмаре. Если бы не его навязчивость, его тирания, его безумные приказы, я бы не оказалась здесь, больная и беспомощная. Я бы спокойно училась, работала, жила своей жизнью. Не было бы клуба и унижения с платьем…
Но… он не скинул эту обязанность на кого-то другого. Не позвал горничную, не отвез в больницу. Он сам возился со мной. Он, наследник волчьего клана, Сириус Бестужев, которого боялись все, носил меня на руках, водил в туалет, помогал мыться. Я смутно припоминала, как он вытащил меня из душа, высушил, облачил в эту длинную, мягкую футболку, которая явно была его. Он уложил меня в свою кровать и теперь… заботился.
Я лежала и смотрела на его спину, на широкие плечи, и в моем сердце, заледеневшем от страха и ненависти, начала пробиваться крошечная, хрупкая трещинка.
Может быть, он не совсем такой, каким казался? Может, под этой маской льда и высокомерия скрывается что-то еще?
Мысль была опасной, еретической. Но она была там.
Я почувствовала, как он снова подходит к кровати. Его шаги были бесшумными, но я ощущала его приближение. Он снова сел на край, и его пальцы, невероятно нежные, коснулись моей щеки. Это прикосновение было похоже на дуновение ветерка, на крыло бабочки. Оно гладило кожу, сметая невидимые следы слез и отчаяния.
И в этом прикосновении не было ни собственничества, ни жажды. Только тихая, трепетная ласка. Как будто он и сам не понимал, что делает.
– Какая же ты хрупкая… – прошептал он так тихо, что я едва расслышала. Или это мне показалось?
Но этого было достаточно. Достаточно, чтобы старая стена моего неприятия дала первую, крошечную трещину. Я еще боролась с этим чувством, еще винила его, еще боялась. Но семя сомнения в его абсолютной черствости было посеяно.
И с этим странным, новым, теплым чувством внутри, смешанным с остатками болезни и полным смятения, я снова погрузилась в сон.
Во сне было только ощущение крепких рук, не дающих упасть, и нежное прикосновение к щеке, согревающее изнутри.
22
Прошло несколько дней с того утра, когда мир наконец перестал плыть у меня перед глазами. Я пришла в норму, если это можно так назвать. Вопреки обещаниям доктора, который, по словам Сириуса, гарантировал мое выздоровление за пару дней, до вечера четверга я чувствовала себя разбитой куклой. Практически всю неделю я провалялась в постели, в странном промежуточном состоянии между жарким забытьем и тягучим, беспокойным бодрствованием.
