Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

— Нет! — голос Фырка разорвал тишину, и в нём было что-то новое, что-то, чего я никогда раньше не слышал. Решимость Это была она. — Нет, нет, нет! Не позволю! Слышишь ты, тварь⁈ Не позволю! Он мой! Мой двуногий! И пока я существую, ты его не получишь!

Я хотел крикнуть ему, чтобы остановился, чтобы не делал того, что он явно собирался сделать, но проклятое тело по-прежнему не слушалось, и я мог только смотреть, как маленький синий комочек шерсти — мой друг, мой напарник, существо, которое раздражало меня каждый день и без которого я уже не представлял своей жизни — начинает светиться.

Фырк раздувался, увеличивался в размерах, и свечение становилось всё ярче, пока не стало почти невыносимым для глаз. Он собирал всю свою энергию — энергию духа больницы, накопленную за бог знает сколько лет существования — в один концентрированный заряд.

— Фы-ы-ырк… — мне всё-таки удалось выдавить из себя этот хрип, это жалкое подобие крика. — Нет… не надо…

— Прости, двуногий, — он повернул ко мне мордочку, и на ней была улыбка, настоящая улыбка, которую я никогда раньше у него не видел. — Но это единственный способ. Ты же знаешь, я всегда говорил, что ты безнадёжен без меня. Так вот — я соврал. Ты справишься. Ты сильный. Сильнее, чем думаешь.

И он рванулся вперёд — маленькая ослепительная комета, летящая прямо в сердце окружности, в центр того кошмара, откуда исходила власть Архивариуса.

Взрыв был беззвучным, но от этого не менее страшным — ослепительная вспышка белого света, которая на мгновение затопила всё вокруг, выжигая фиолетовое марево, разрывая окружность на части, обрушивая канал связи. Давление на моё сознание исчезло мгновенно, как будто кто-то перерезал невидимую нить, и я наконец смог вдохнуть полной грудью.

А потом свет погас, и наступила тишина.

Семён Величко бежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и сердце у него колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди и ускачет куда-нибудь в более безопасное место.

Он только что сдал раненого мага санитарам наверху — парень был плох, но жить будет, если вовремя доставят в реанимацию — и теперь мчался обратно вниз, потому что там оставался Илья, там оставались Тарасов и Ордынская, там происходило что-то, чего Семён не понимал, но чувствовал всем своим существом.

На полпути вниз здание содрогнулось.

Не как при тех ментальных ударах, которые вырубали людей, а по-другому — глубоко, основательно, словно сама земля под фундаментом на секунду потеряла плотность и тут же обрела её снова. Семён схватился за перила, чтобы не упасть, и замер, вслушиваясь в гулкое эхо, которое ещё несколько секунд гуляло по лестничной клетке.

А потом тишина.

Странная и неправильная. Не та тревожная тишина, которая бывает перед бурей, а другая — тишина после. Тишина, в которой уже ничего не происходит. Тишина пустого поля, где недавно отгремел бой.

Семён побежал быстрее.

Он влетел в помещение и остановился на пороге, потому что увиденное заставило его ноги приклеиться к полу.

Комната была разрушена — это он видел и раньше, ещё до того, как они с Тарасовым вытаскивали раненых. Но сейчас в ней что-то изменилось. Свечение, которое закручивалась над койкой, исчезла без следа. Фиолетовое свечение погасло. Лампы аварийного освещения мерцали ровно, без того зловещего подмигивания, которое было раньше.

И все лежали.

Серебряный лежал у дальней стены, без сознания, с запёкшейся кровью на лице. Ордынская рядом с койкой, свернувшись в позу эмбриона, бледная до синевы, но грудь поднималась и опускалась, значит, дышит.

Орлов — на койке, неподвижный, но тоже дышащий, и лицо у него было почти спокойным, без той гримасы боли, которую Семён видел раньше.

И только Илья Разумовский медленно, очень медленно поднимался на ноги посреди всего этого разгрома.

Он стоял неуверенно, покачиваясь, как человек, который только что пережил сильнейшее потрясение и ещё не до конца понимает, где находится. Видимо, потерял где-то по дороге — рубашка порвана, на виске кровь, волосы торчат во все стороны.

Но не это заставило Семёна похолодеть.

Лицо. Выражение лица Ильи. Он смотрел в одну точку. Туда, где над койкой Орлова ещё недавно крутилась воронка и в его глазах было что-то такое, от чего Семёну захотелось отвернуться.

Пустота.

— Илья? — Семён сделал осторожный шаг вперёд, не зная, что говорить и как себя вести. — Ты… ты в порядке?

Разумовский не ответил. Он продолжал смотреть в ту точку, где ничего не было, и губы его беззвучно шевелились, словно он разговаривал с кем-то невидимым.

Глава 9

Первое, что я почувствовал — это свет.

Не тот агрессивный, фиолетовый свет из кошмаров, от которого хотелось зажмуриться и спрятаться под одеяло, а мягкий, рассеянный, какой бывает в хороших больничных палатах, где архитекторы подумали о пациентах, а не только о бюджете. Свет лился откуда-то справа, и даже сквозь закрытые веки я ощущал его тепло на лице.

Голова гудела — не сильно, скорее как отголосок вчерашней головной боли, чем как сама боль, — и во рту стояла та характерная сухость, которая бывает после долгого сна или обезвоживания. Я попытался сглотнуть и понял, что горло словно наждачкой изнутри обработали.

Открыл глаза.

Потолок. Белый, ровный, с аккуратными встроенными светильниками и вентиляционной решёткой в углу. Знакомый потолок, хотя я не сразу сообразил, откуда его знаю.

Повернул голову. Осторожно, потому что резкие движения после того, что случилось в подвале, казались плохой идеей. И увидел стены. Светлые, персикового оттенка. Новое оборудование вдоль них: монитор витальных функций, который тихо попискивал в такт моему пульсу, капельница на штативе, какие-то приборы, о назначение которых я сейчас не хотел думать.

Моя палата. Диагностический центр. Я в своём собственном центре, подключённый к своему собственному оборудованию.

Ирония. Лекарь, исцели себя сам. Или хотя бы позволь другим лекарям тебя исцелить, потому что сам ты явно не справился.

Я попытался вспомнить, как оказался здесь, и память услужливо подсунула мне картинку: разгромленный изолятор, тела на полу, исчезающая воронка и… и пустота. Огромная, зияющая пустота там, где должен был быть…

Фырк.

Имя всплыло в сознании, и вместе с ним пришла боль — не физическая, другая, глубже, в том месте, где, по идее, должна располагаться душа, если таковая вообще существует.

Я машинально потянулся к той связи, которая всегда была между нами — невидимой нити, соединявшей меня с маленьким синим засранцем, — и не нашёл её. Там, где раньше было тёплое, ворчливое, бесконечно раздражающее присутствие, теперь была пустота.

Он действительно…

— Очнулся!

Голос вырвал меня из тёмных мыслей, и я повернул голову к двери. На пороге стоял Семён Величко. Помятый, с тёмными кругами под глазами, в мятом халате, который выглядел так, будто в нём спали как минимум пару ночей, но с широкой улыбкой на лице, которая странно контрастировала с его измученным видом.

— Ну ты нас напугал, шеф! — он шагнул в палату и прикрыл за собой дверь. — Серьёзно, я думал — всё, хана. Стоишь там посреди этого бардака, смотришь в никуда, губами шевелишь, а потом — бац! — и падаешь, как подкошенный. Еле успел поймать, между прочим. Чуть спину не надорвал. Ты, оказывается, тяжёлый.

Я попытался сесть, и мир вокруг немедленно качнулся, напоминая, что вставать пока рано.

— Что случилось? — голос прозвучал хрипло, незнакомо, словно я не пользовался им несколько… — Сколько я…?

— Два дня, — Семён подошёл ближе и налил воды из графина на тумбочке. — Держи, выпей. Два дня ты пролежал без сознания. Серебряный сказал — ментальная перегрузка, мозг просто отключился, чтобы восстановиться. Я, честно говоря, до сих пор не очень понимаю, что там произошло, но главное ты жив. И все живы.

Я взял стакан и сделал несколько жадных глотков. Вода была прохладной, чуть отдавала хлоркой — больничная вода, не бутилированная — но сейчас она казалась мне вкуснее любого вина.