Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

— Два дня? — переспросил я, когда горло немного отпустило. — А Орлов? Серебряный? Ордынская?

— Все в порядке, — Семён присел на край кровати, и по его лицу было видно, что он рад сообщить хорошие новости. — Ордынскую откачали почти сразу, она пришла в себя ещё в тот же день. Слабость, головные боли, но ничего критичного. Серебряный… ну, он выглядел паршиво, не буду врать, рука у него была вывихнута, плюс какие-то внутренние повреждения от магического отката, но его подлатали свои — из Москвы прилетел целый борт со специалистами, представляешь? — и сейчас он уже на ногах. Заходил вчера, спрашивал про тебя.

Я кивнул, обрабатывая информацию.

— А Орлов?

Семён улыбнулся шире.

— Пришёл в себя. По-настоящему пришёл, не как раньше, когда он был… ну, ты понимаешь. Говорит, последнее, что помнит — как ехал на какую-то встречу полгода назад, а потом — провал. Спецы Серебряного говорят, это нормально, память может восстановиться частично или полностью, время покажет. Но главное, что он в сознании, он узнаёт Веронику и разговаривает.

Орлов в сознании. Настоящий Орлов, не марионетка Архивариуса. Мы справились. Мы действительно справились.

Но какой ценой?

Я снова потянулся к той связи, которой больше не было, и снова наткнулся на пустоту. Фырк. Маленький синий комок шерсти, который раздражал меня каждый божий день своими комментариями, своим сарказмом, своей манерой совать нос куда не просят. Который стал мне другом — настоящим другом, хотя я так и не успел ему этого сказать. Он пожертвовал собой, чтобы…

— Илья? — голос Семёна вырвал меня из мыслей. — Ты как? Побледнел весь.

— Нормально, — соврал я и попытался встать. По привычке, потому что лежать в койке, когда столько всего нужно сделать, казалось неправильным. — Мне нужно…

Мир качнулся сильнее, чем в прошлый раз, и если бы Семён не схватил меня за плечи, я бы непременно навернулся с кровати.

— Аккуратнее! — он усадил меня обратно с той профессиональной бережностью, которая говорила о том, что парень многому научился. — Серебряный сказал — твою ментальную защиту, которую он поставил, почти взломали. Ещё чуть-чуть, и ты бы стал таким же, каким был Орлов. Тебе нужен покой, отдых, никаких нагрузок минимум неделю.

— Неделю⁈ — я посмотрел на него так, будто он предложил мне отрезать ногу. — Семён, у меня центр, пациенты, работа…

— Центр работает, пациенты в порядке, работу мы распределили, — отчеканил он с такой уверенностью, что я на секунду усомнился, кто тут начальник. — Тарасов взял на себя координацию, Зиновьева — диагностику, Коровин — процедуры. Мы справляемся. А тебе надо лежать.

Я хотел возразить, но в этот момент понял кое-что важное: мне действительно нужно поговорить с Серебряным. Не про работу, не про центр — про то, что случилось в изоляторе. Про Архивариуса. Про Фырка.

— Мне нужен Серебряный, — сказал я. — Срочно. Нужно его увидеть. Так что я пошел.

Я начал вставать, а Семён нахмурился.

— Он сейчас где-то в больнице, допрашивает персонал. Проверяет других «спящих», как он это называет. Но я могу…

Он договорил. Дверь в палату открылась.

Вероника вошла в палату с двумя стаканчиками кофе в руках и телефоном.

— Семён, я и тебе взяла, ты же не завтракал… — сказала она, оторвавшись от телефон и замерла на полуслове, потому что увидела меня.

Не лежащего с закрытыми глазами, как последние два дня. Сидящего. Смотрящего на неё.

Живого.

Стаканчики с кофе полетели куда-то в сторону — кажется, на тумбочку, хотя я не уверен, что она вообще целилась — и в следующую секунду Вероника оказалась рядом, обхватила меня руками так крепко, что рёбра затрещали, и уткнулась лицом мне в шею.

— Как я переживала, — её голос был глухим, сдавленным, и я почувствовал, как что-то тёплое и мокрое течёт по моей коже. — Идиот. Идиот ты мой героический. Я так боялась. Так боялась, что ты не проснёшься. Что ты останешься таким навсегда — как папа был, с открытыми глазами, но пустой внутри. Я сидела тут, держала тебя за руку, разговаривала с тобой, а ты не отвечал, и я думала — всё, я потеряю вас обоих, и папу, и тебя, и что мне тогда делать, как жить…

Я обнял её в ответ. Неуклюже, потому что руки слушались плохо, но как мог. Почувствовал знакомый запах её ненавязчивых цветочных духов и тепло её тела, и это было… правильно. Это было якорем, который удерживал меня в реальности, не давал провалиться обратно в ту темноту, где ждала пустота и горе.

— Я здесь, — сказал я тихо. — Я живой. Всё хорошо.

— Ничего не хорошо! — она отстранилась, и я увидел её лицо: красные глаза, следы слёз на щеках, тёмные круги под глазами не хуже, чем у Семёна. — Ты чуть не умер! Опять! Сколько раз ты собираешься чуть не умирать, а⁈ У меня сердце не казённое!

Я хотел ответить что-нибудь остроумное, но в этот момент вмешался Семен, который все это время наблюдал за сценой воссоединения.

— Я о том же ему твержу! — его голос был полон возмущения. — Скажи ему, что вставать нельзя.

— В смысле, вставать? — Вероника повернулась ко мне с таким выражением лица, что мне захотелось спрятаться под одеяло. — Ты что, пытался встать⁈

— Я просто…

— Он просто порывался бежать к Серебряному, — с готовностью сдал меня Семён, и я мысленно пообещал себе при первой возможности назначить ему дежурство на неделю вперёд без выходных. — Еле удержал.

— Илья Григорьевич Разумовский, — Вероника произнесла моё имя тем тоном, которым обычно матери отчитывают провинившихся детей, и мне стало немного не по себе. — Ты пролежал два дня без сознания после того, как древний менталист чуть не превратил тебя в овощ. Тебе нужен покой. Отдых. Тишина. А не беготня по больнице!

— Но мне действительно нужно поговорить с Серебряным, — попытался я защититься. — Это важно. Речь идёт о…

— Серебряный сам придёт, — отрезала она. — А ты будешь лежать и никуда не дёргаться. Ясно?

Я открыл рот, чтобы возразить, и тут Вероника обернулась к двери и крикнула в коридор:

— Артём! Артём, иди сюда! Срочно!

О нет.

Не прошло и минуты, как в палату ввалился Артём Воронов — анестезиолог, мой друг и, судя по всему, подкрепление, вызванное для усмирения буйного пациента. Он был в хирургическом костюме, видимо, только что из операционной, и выглядел так, будто готов действовать решительно.

— Что случилось? — он окинул меня оценивающим взглядом профессионала. — О, очнулся. Так, дайте угадаю. Только пришел в себя и уже рвется к скальпелю? Не терпится поставить какой-нибудь сложный диагноз. Пациент буйный…

— Буйный, — подтвердила Вероника. — Пытается вставать. Рвётся куда-то бежать.

— Я не рвусь, — запротестовал я. — Я просто хочу…

— Илья, — Артём подошёл ближе и сложил руки на груди, — давай так. Ты либо ляжешь добровольно и будешь вести себя как нормальный пациент, либо я тебя привяжу к койке. И учти, я сейчас сильнее тебя, у меня есть доступ к мышечным релаксантам, и Гиппократ меня простит, потому что это будет во благо пациента.

— Ты не посмеешь.

— Хочешь проверить?

Я посмотрел на них — на всех троих по очереди. Семён стоял у двери со скрещёнными руками, явно готовый перехватить меня, если я рвану к выходу. Вероника рядом с койкой, с тем выражением лица, которое говорило: «Только попробуй». Артём — напротив, с профессиональной невозмутимостью человека, который точно знает, где лежат шприцы с диазепамом.

Друзья. Они были напуганы. Я видел это в их глазах, в напряжённых плечах, в том, как они сбились вокруг моей койки, словно пытаясь защитить меня от меня самого. Они переживали за меня. Они два дня не знали, очнусь я или нет, и теперь, когда я наконец пришёл в себя, они не собирались позволить мне снова рисковать.

Это было… это было чертовски приятно, если честно. И одновременно немного раздражало.

— Ладно, — я поднял руки в жесте капитуляции. — Ваша взяла. Лежу. Не дёргаюсь. Доволен?

— Почти, — Артём чуть расслабился. — Ещё скажи, что не будешь вставать без разрешения.