Ровнин. Тетралогия (СИ) - Васильев Андрей

– А чего так? – удивился Морозов. – Кому‑кому, а тебе на меня злобу копить не за что. Наоборот, каждую ночь следовало бы добрым словом поминать.

– Не дождешься, – проскрипела жуткая бабка. – Чего надо? Говори да проваливай!

– Вот так всегда, – вздохнул начальник отдела. – Помогаешь им, помогаешь, а толку чуть. Про благодарность я уж и не говорю…

– А она кто? – не особо смущаясь тем, что особа, о которой идет речь, его слышит, спросил у коллеги Олег.

– Ерофеевна‑то? – усмехнулся Морозов. – Она у нас лобаста. Явление нечастое, но все же и не уникальное.

– А если подробнее? – Ровнин скинул с плеча рюкзак, расстегнул его и достал из него блокнот с ручкой.

– Была у нас когда‑то Ерофеевна русалкой, – охотно ответил Саша, – причем любимой у местного омутника, потому что сильно давно утонула, думаю, еще при царе Иване. Может Грозном, а может, и Третьем.

– Не было тогда царей, – буркнула лобаста. – Князья правили о ту пору сими землями. И дрались друг с дружкой беспрестанно.

– Вот‑вот, – кивнул Морозов. – Новые девки тонули, по ночам на берегу плясали, бедолаг, на свою голову сюда забредших, топили, после по лунной дороге уходили, а Ерофеевна все в водице плескалась. И так к ней привыкла, что когда местный омутник решил пруды эти покинуть, то она упросила его ей вольную дать. Мол, ты хочешь уйти туда, куда все остальные свалили, – и скатертью дорога, а мне позволь тут дальше обитать в одиночку. Проще говоря, решила наша старуха стать тут вольною царицей. Но вот какая штука – силы‑то у нее нет. Она ни подружек себе новых наделать не может, ни обитателями подводными править, ни даже внешний облик более‑менее пристойный принять. Все в этом мире имеет цену, и свобода тоже.

– Вот оно что! – еще раз глянул на лобасту Ровнин. – А я гадаю, чего она такая… экзотичная.

– А какой ей еще быть? – снова усмехнулся Саша. – Как омутник ушел, она свой истинный облик и приобрела. Столько лет под водой просиди неживым, тебя еще не так размотает.

– Утоплю тебя когда‑нибудь, – пообещала ему старуха и вытянула вперед правую руку, более всего похожую на полусгнившую мокрую черную длинную ветку. – Луной клянусь – утоплю. Вот только подойди поближе.

– Это вряд ли, – усомнился Морозов. – Да и должок на тебе. Ты мальца, которого в воду затащила, забыла? Твое счастье, что он захлебнуться не успел. Но даже при этом раскладе я тебя должен был упокоить, только делать этого не стал, потому ты моя должница до конца времен, Ерофеевна. Прими это как данность. Ну если только жизнь мне спасти умудришься, вот тогда мы будем квиты.

– Говори, чего надо, – совсем уж посмурнела лобаста. – Не тяни!

– Вчера там, ближе ко входу в парк, человека убили. – Александр Анатольевич вытянул руку, указывая направление. – Что‑то про это знаешь? Только давай как есть, без «ведать не ведаю». Знаешь – хорошо, не забуду. Нет – значит нет.

– Видеть ничего не видела, – помолчав, пробубнила страшная старуха, – но слышала.

– Что именно? – насторожился Морозов.

– Вой. Оборотень голос подал. Охотился он, значит. На человека охотился.

– Оборотень, – кинул довольный взгляд на Олега его начальник. – Значит, все верно мы прикинули. Что‑то еще?

– Лютый он, – проскрипела Ерофеевна, – сильно лютый.

– Волкодлак в смысле? – уточнил Ровнин.

– А кто ж еще? Он. Злобы много, крови людской хочет. Одно слово – вожак. Я уж на что ко всему привычная, да и зверю этому даром не нужна, но все одно на самое дно ушла. От греха.

– Вожак? – чуть озадачился Морозов. – Ничего не путаешь?

– Я давно живу, дьяк! – вроде как даже обиделась лобаста. – Уж, должно, отличу ярого волкодлака от сеголетка. У тебя все или чего еще узнать хочешь?

– До того его здесь не бывало?

– Нет, – мотнула головой старуха, отчего зеленые пряди ее жидких волос дернулись из стороны в сторону, обнажая проплешины на бугристом черепе бурого цвета. – Ну или я не видала. Лучше у ендаря спроси, может, он чего расскажет.

Следом за этим она еще раз недобро глянула на сотрудников отдела, да и скрылась под водой.

– Вожак, значит, – произнес Морозов. – Интересно получается. Откуда бы ему тут взяться?

– Есть стая – есть главный, – резонно предположил Олег. – По‑другому у волкодлаков не бывает.

– Тогда это с нашими прикидками о молодой шпане никак не вяжется. Оборотни не люди, у них во главе стаи встает тот, у кого не глотка громче, спонсоров больше и свои люди в счетной комиссии есть, а кто силой, умом и жизненным опытом доказал свое право на то, чтобы за ним шли остальные. Откуда такому среди щенков‑изгнанников взяться?

– А если с другой стороны глянуть на ситуацию? – предложил Ровнин. – Может, как раз вот такой их всех вместе и собрал? Насколько я помню, любой из стаи вправе кинуть действующему вожаку вызов, верно?

– Верно, – подтвердил Морозов. – А, понял. Этот кинул, проиграл, убивать его противник не стал, но из семьи вышиб, а он возьми и тут новую семью начни собирать?

– А чего нет? Вполне себе рабочая версия, которая все объясняет. Потому и трупов столько, и убиты люди по‑разному. Даже странности с разносортицей изъятых органов понятны становятся. Может, он каждому дал персональное задание – ты язык принесешь, ты сердце и так далее. Логично?

– На первый взгляд да, – согласился с ним начальник, – но все равно странно. Стая в Москве, у нас под носом… Либо этот вожак слишком уверен в своих силах, либо он совсем уж отбитый на голову товарищ. В первом случае недолго ему бегать, дураки выживают только в сказках, а вот второй крайне нежелателен. Нет, поймать мы его поймаем, но крови он до того прольет еще немало, чего не хотелось бы.

– В любом случае мы нащупали след, – заметил Олег. – Хоть знаем, кого ищем.

– Пока не очень, – поморщился Александр Анатольевич. – Но, может, еще какие детали добавятся. Пойдем‑ка вон по той тропинке, еще кое с кем побеседуем.

Увы и ах, дальнейшие их расспросы никакого результата не дали. Угрюмый лесной дух ендарь, живущий под старым дубом и питающийся мелкой живностью, только дергал бесформенной головой, вращал налитыми зеленью глазами да что‑то невнятно мычал; шаловливая и миловидная лесавка, которая обитала на одной из детских площадок и промышляла мелким воровством, сразу заявила, что знать ничего не знает и знать не желает; а беззаботные ауки, только заприметив обитателей Сухаревки, сразу с гомоном разбежались по кустам, где отыскать их не представлялось никакой возможности. Да и желания тоже, что тут скрывать. Несмотря на свою относительную миролюбивость, эти маленькие проказники очень здоровы были кусаться и царапаться, ибо и зубами, и коготками их в свое время старые боги не обидели.

– Ладно, в любом случае съездили не зря, – подытожил результаты вылазки Морозов, садясь на скамейку, находящуюся рядом с выходом из парка, и доставая из кармана сигареты.

– Факт, – присел рядом с ним Олег. – Хотя вопросов осталось до фига великого.

– Как обычно. Значит, давай так: я завтра помотаюсь по Подмосковью, пообщаюсь кое с кем из волкодлачьих вожаков, может, кто из них в курсе о том, не изгоняли ли в последнее время из какой стаи особо амбициозного товарища. Ну, такого, с претензиями если не на мировое, то хотя бы на локальное господство. Оборотни хоть и наособицу живут, но нет‑нет да и общаются друг с другом, особенно с тех пор, как Москва разрастаться начала. Беспокоит их этот факт. Вот, может, кто что и расскажет.

– А я, пожалуй, к Абрагиму наведаюсь, – предложил Ровнин. – Про его заведение знают и в городе, и в области, так что, если мы правы и молодняк сбился в стаю, не могли они хоть раз к нему не заглянуть компанией. Это как в Астрахань съездить и воблы не купить.

Астрахань Олег всякий раз вспоминал с огромным удовольствием. Просто в прошлом году ему довелось там побывать, после чего у него остались самые лучшие воспоминания об этом городе. Нет, в так называемом «доме Плотникова», где находится картинная галерея, ему и местному оперу, который, собственно, Ровнина и вызвал в свой родной город, пришлось сильно нелегко, так как его облюбовала очень недобрая нежить, сумевшая сделать висящие на стенах полотна своей вотчиной, но, по сути, это была привычная работа. А вот отличная рыбалка, вкуснющие арбузы, ласковая русоволосая девчонка из отдела дознания и врученный ему на вокзале мешок сушеной воблы Олегу запомнились надолго.