Истинная одержимость медведя (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat"

Он медленно опустил на меня взгляд. Не сразу. Сначала он просто смотрел, будто переводил фокус с внешних врагов на внутреннюю, ещё не решённую проблему — на меня.

Его глаза, тёмные в тени, были нечитаемы. В них не было ни злости, ни той странной нежности с балкона. Была лишь усталая, беспощадная сосредоточенность.

— Наш сын сейчас с Юрой, его матерью и охраной, разумеется, — наконец ответил он. — И нет. Мы едем не в особняк. Мы едем в мою городскую квартиру.

От этих слов я вздрогнула, как от удара током. В его городскую квартиру. Место, куда меня никогда не приглашали. О котором он когда-то с презрением отозвался, сказав, что не будет приводить туда всяких девок. Теперь я была не «всякой девкой». Я была… кем? Матерью его наследника, а не просто уличной девкой. Вот только этот статус ровным счетом ничего не менял, кроме того, что я теперь привязана к Бранду Мори стальными цепями.

Оставшийся путь мы проделали в молчании. Я по-прежнему сидела у него на коленях, укутанная, он придерживал меня за талию одной рукой, и это прикосновение, такое простое и такое властное, жгло кожу даже через слои ткани.

— Как ты себя чувствуешь? — его вопрос, заданный тихо, прозвучал неожиданно, нарушая гнетущую тишину. Он перевёл взгляд с ночного города на меня. — Тебе, наверное, сидеть больно.

Я моргнула, пытаясь сообразить.

— Нормально… Сидеть нет. Но живот немного болит.

— Живот? — он нахмурился, и в его глазах промелькнуло неподдельное, быстрое замешательство. — А почему живот?

Я уставилась на него, пытаясь понять, не издевается ли он. Но нет, в его вопросе было искреннее непонимание.

— Ну… мне же там зашивали шов от кесарева заново, — неуверенно произнесла я. Разве врач не говорила ему? Разве он не знал?

— Я думал, тебя зашивали… в другом месте, — проговорил он медленно, и было видно, как в его голове с грохотом перестраивается картина реальности.

Теперь я поняла. Он не видел, как меня осматривали. У него в голове была какая-то своя, версия моих родов.

— Нет, — тихо сказала я. — Я же не смогла родить… как рожают. Свята вытащили через кесарево. Тогда.

Он продолжал смотреть на меня, сверля взглядом, будто пытаясь прочитать на мне невидимый диагноз, историю той боли, в которой он не участвовал и о которой, кажется, даже не задумывался. Потом, без слов, он просто крепче прижал меня к себе, опустив подбородок мне на макушку.

— Ну да… — прошептал он так тихо, что я скорее почувствовала вибрацию в его груди, чем услышала. — Ты там… очень маленькая.

От этих нелепых, вырвавшихся слов жар хлынул мне в щёки. Это не был комплимент. Это была констатация факта, вдруг обретшая какую-то невыносимую, интимную весомость.

Квартира оказалась на самом верхнем этаже башни из стекла и бетона в самом сердце города. Дорогой район. Конечно. Где же ещё жить наследнику, а теперь и главе клана?

Лифт был бесшумным, зеркальным, холодным. Он отражал нас обоих. Меня как ребенка укутанную в одеяло на его руках.

Когда дверь в квартиру открылась, меня тут же встретил звук. Не плач. Недовольный, требовательный писк. И следом з ним низкий, усталый женский голос, пытающийся его успокоить.

Ну-ну, маленький, скоро мама будет, скоро…

Сердце сжалось в комок. Свят.

Я попыталась пошевелиться, попросить его отпустить меня, но Бранд был быстрее. Он занёс меня в просторную, тёмную спальню и уложил на кровать.

— Лежи, — сказал он коротко, и в его голосе не было места для обсуждения. — Я его принесу.

Он вышел, и я осталась одна, прислушиваясь к доносящимся из гостиной звукам. Писк становился громче, нетерпеливее. Потом шаги. Он вернулся. На его руках, прижатый к широкой груди, был Свят. В бежевой, мягкой на вид кофточке и тёплых ползунках. Светловолосый, пухлощёкий малыш.

Увидев меня, Свят замер на секунду, его широкие, изумрудные глаза уставились на меня, будто не веря. Потом его личико сморщилось, губы задрожали, и он с силой потянулся ко мне, выгибаясь всем телом, вырываясь из отцовских рук с тихим, обиженным вскриком.

Бранд, не говоря ни слова, переложил его на кровать рядом со мной. Он не ушёл. Он опустился на край матраса, слегка отяжелив его, и просто наблюдал. Его присутствие было физическим, плотным, как стена.

Я, забыв про боль, про слабость, повернулась на бок и обняла сына. Он тут же впился в меня, его маленькие, цепкие ручки впились в пижаму, а лицо уткнулось в мою шею. Он дрожал, издавая тихие, прерывистые всхлипы. Не плач, а звуки глубокой, детской обиды и тоски.

— Ты хочешь есть? — тихо спросил Бранд, и его голос, обычно такой твёрдый, прозвучал неуверенно.

Я отрицательно качнула головой, не в силах говорить, прижимая к себе тёплый, живой комочек, который пах детским кремом, чистотой и… и немного им. Брандом. Он аккуратно, стараясь не задеть нас, вытащил из-под меня грязное больничное одеяло, сморщился от вида намокших, пропахших гарью краёв и скинул его на пол, отпихнув ногой в сторону.

В дверь комнаты, тихо постучав костяшками пальцев, заглянула женщина. Лет пятидесяти, коренастая, с короткой, практичной седой стрижкой. Круглые карие глаза смотрели тепло и устало. На ней были мягкие домашние брюки и просторная кофта.

— А, вот и мама приехала к малышу, — сказала она, и её голос был низким, грудным. Она улыбнулась мне, и в этой улыбке не было ни лести, ни презрения. Была простая, профессиональная доброжелательность.

Я попыталась приподняться на локте, чтобы лучше видеть её, но рука Бранда легла мне на ногу не давя, просто положив сверху. Бесспорный, безмолвный приказ: лежи.

— Как он себя вёл? — тихо спросила я, глядя на женщину.

Та закатила глаза, но добродушно.

— Да как все дети, оторванные от маминой груди, — вздохнула она. — Нервничал, конечно. Плакал не сильно, скорее… горько вздыхал и искал. Наши детки пока маленькие, всегда очень тяжело переносят разлуку с родителями. Неважно, с матерью или отцом. Им нужен максимум внимания, физического контакта. Без этого… — она покачала головой, — несчастная мордочка и обиженное сопение обеспечены. Я уже двоих таких вырастила. Вон, Юра, — она кивнула куда-то за дверь, — до пяти лет от меня на шаг не отходил. Я чувствовала себя обезьяной, которая таскает на себе ребёнка, а он к тому моменту уже за двадцать кило весил.

Я невольно рассмеялась, и тут же почувствовала, как Свят на моём плече затих, прислушиваясь к вибрации в моей груди. Я аккуратно провела рукой по его спинке. Он лишь сладко причмокнул губами во сне и сжал в крохотном кулачке край моей больничной рубашки.

— Я бы… попила воды, — сказала я, и поняла, что это правда.

Женщина кивнула и вышла. Бранд же, услышав мою просьбу, тоже поднялся и молча проследовал за ней.

Вода, впрочем, не понадобилась. Или я её не дождалась. Тяжесть век, которую я отчаянно гнала прочь всё это время, обрушилась на меня всей своей силой. Тёплое, живое тело сына на груди, тишина странной, но безопасной комнаты, окончательный упадок сил… Всё это смешалось и потянуло меня в тёмную, бездонную пучину. Я не боролась. Я позволила себе упасть. В последний миг перед тем, как сознание отключилось, я почувствовала от подушки запах Бранда. Терпкий, тёмный, неотступный.

Сон был без сновидений. Это было небытие. И это было блаженством.

Утро пришло мягко, без резких звуков. Я открыла глаза от тихого, настойчивого бульканья. Рядом со мной, уткнувшись влажным носиком мне в щеку, лежал Свят. Он не спал. Его шкруглые глаза, доставшиеся от отца, но наполненные совершенно иным светом, были широко открыты и смотрели на меня с таким серьёзным, таким осмысленным выражением, что у меня перехватило дыхание.

Он что-то говорил. Из его пухлых губок вылетали тихие, певучие звуки. Он булькал, щёлкал язычком, и весь его вид был полон нетерпеливой, детской надежды. Он смотрел прямо мне в глаза, будто вкладывая в этот лепет целую историю, целую просьбу, и ждал, что я пойму. Его маленькая рука лежала на моей щеке, тёплая и влажная от слюнок. Ну, мам, ты же понимаешь? Ты же меня слышишь?