Но я не понимала. Он был слишком мал. Слишком далёк от слов. И эта внезапная, мучительная осознанность в его взгляде, это желание коммуникации, которое я была не в силах удовлетворить, сжало мне сердце тисками нежности и грусти.
И лишь тогда, оторвав взгляд от сына, я осознала другой факт. Постель за моей спиной была тёплой. Не просто сохранившей остаточное тепло тела. Она была согретой. И подушка рядом с моей головой — смята. Я проспала всю ночь, ни разу не проснувшись. И Свят, судя по его бодрому состоянию, тоже спал спокойно. И… тот, кто лежал рядом, не разбудил нас. Не ворочался, не вставал. Просто лежал, создавая стену тепла за моей спиной.
От этой мысли стало одновременно жарко и не по себе. Я выспалась. По-настоящему. Впервые с тех пор, как Свят родился. Тело, хотя и ноющее, чувствовало непривычную лёгкость, ясность в голове. Только низ живота, теперь уже без притупляющего действия обезболивающего, ныл глухой, назойливой болью.
Дверь в спальню открылась без стука. Вошёл Бранд. Он был уже одет — в простые чёрные брюки и тёмную футболку, обтягивающую мощный торс. Волосы были влажными, будто он только что вышел из душа. Его взгляд скользнул по мне, по сыну, и что-то в его глазах, обычно таких нечитаемых, смягчилось на долю секунды. Но тут же за ним в комнату, почти на цыпочках, вошёл ещё один человек.
Врач. старенький мужчина, в безупречно белом халате, с острым, умным лицом и сумкой в руке. Лицо было серьёзным, профессионально-нейтральным, но в глазах читалась лёгкая озабоченность. Я не ожидала видеть врача здесь, в квартире Бранда.
— Доброе утро, Лиза, — сказал врач, стараясь звучать как можно мягче. — Меня зовут Марк Семёнович. Меня попросили провести осмотр.
Бранд молча стоял у изголовья кровати, скрестив руки на груди. Его присутствие заполняло комнату, делая её меньше.
— Доктору нужно осмотреть шов, — тихо сказал Бранд. Не приказ. Констатация.
Я кивнула, чувствуя необъяснимую робость. Свят, увидев незнакомца, притих, уткнувшись лицом мне в плечо, но продолжал наблюдать одним глазком.
Я медленно, осторожно приподняла край своей пижамной рубашки. Живот ниже пупка был заклеен одним большим, прямоугольным пластырем, под которым угадывался рельеф длинного шва.
Марк Семёнович нахмурился, увидев его. Он надел перчатки.
— Сейчас я его аккуратно сниму, может быть, немного неприятно, — предупредил он, но его взгляд на секунду метнулся к Бранду.
Тот не двигался. Не говорил. Но воздух вокруг него, казалось, загустел. Он просто смотрел на руки врача, и его взгляд был тяжёлым, как свинец.
Доктор начал отклеивать пластырь с одного края. Процесс был действительно неприятным. Липкая лента отрывалась от чувствительной кожи, вызывая лёгкое жжение и холодок. Я невольно поморщилась, вцепившись пальцами в простыню.
И в этот момент я уловила взгляд Бранда. Он был прикован не к моему лицу, а к тому месту, куда смотрел врач. И с каждой моей новой, сдержанной гримасой дискомфорта, лицо Бранда становилось всё мрачнее, а глаза начинали светиться, опасным алым светом сменившим зелень. Челюсти были сжаты так, что на скулах выступили бугры.
Врач, чувствуя на себе этот взор, начал заметно нервничать. Его пальцы стали менее уверенными. Он бледнел с каждой секундой, и, когда пластырь наконец отошёл, обнажив длинную, аккуратную, красную линию шва, его руки дрогнули.
— Господин Мори, — врач обернулся к Бранду, и голос его дрогнул, выдавая страх. — Если вы будете так… реагировать, у меня руки скоро начнут трястись. Папочка, держите себя в руках, пожалуйста.
Это обращение «папочка», прозвучавшее так нелепо и в то же время так точно в этой напряжённой обстановке, заставило меня вздрогнуть. Свят, почувствовав мое напряжение, завозился .
— Ему надо дать воды, —сказала я, отвлекаясь.
Бранд, не сводя взгляда с врача, резко кивнул. Он подошёл, и его движение было настолько быстрым и решительным, что врач инстинктивно отпрянул. Но Бранд лишь наклонился и взял Свята с кровати. Малыш, оказавшись на могучих отцовских руках, тут же начал молотить его ладошкой по запястью, пытаясь развернуться ко мне, недовольно порыкивая.
— Вредный какой, — глухо бросил Бранд посмотрев на нашего сына и вышел из комнаты.
Когда дверь закрылась, Марк Семёнович выдохнул так глубоко, что его плечи опустились. Он быстро, уже без тени прежней нервозности, закончил осмотр. Его пальцы стали уверенными, движения — точными.
— Шов чистый, признаков воспаления или расхождения нет, — констатировал он, аккуратно нанося новую, тонкую плёнку-повязку. — Но есть отёчность. Не критическая, но… Вы чувствуете боль? Тянущие ощущения? Спазмы?
Я отвечала на его вопросы, описывая свои ощущения. Врач слушал внимательно, но его лицо оставалось хмурым, озабоченным. Он задал несколько уточняющих вопросов о том, как проходило заживление в первый раз, сразу после родов.
— Доктор, — не выдержала я, когда он замолчал, изучая свои записи. — Что-то не так? Скажите прямо.
Он поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидела не панику, а профессиональную досаду и беспокойство.
— С этим нужно разбираться глубже, Лиза. Мне нужно созвониться с коллегой, который вёл вашу беременность, посмотреть полную историю. Пока я могу сказать, что ситуация требует внимания. Вы пара оборотня и у вас должна быть повышенная регенерация, — добавил он, видя, как бледнею я. Он кивнул мне, собрал свои инструменты. — Отдыхайте. Никаких нагрузок. Абсолютно.
Он вышел, оставив меня в тишине, которую теперь разъедал червь тревоги. Что значит «требует внимания»? Что не так? Почему шов не заживает, как должен? В голове пронеслись страшные картины одна хуже другой…
Бранд вернулся без Свята. Через полчаса. Он нёс большой деревянный поднос, на котором стояла тарелка с лёгким куриным супом, кусок белого хлеба, стакан воды и чашка с чем-то тёплым, пахнущим травами.
Его лицо было хмурым, мрачным, как перед грозой. Он поставил поднос на прикроватный столик, помог мне приподняться, подоткнув подушки. Я начала есть только сейчас осознавая как сильно проголодалась.
Пока я ела, он принес Свята, которого, видимо, оставил с няней, и прижал к своей груди. Малыш, уже был сыт и переодет. Он вёл себя спокойно, разглядывая отца серьёзным взглядом, иногда тыча пальчиком в его напряжённую челюсть.
Тишина между нами была густой, неловкой. Мы не говорили. О его матери. О побеге. О волке. Эта стена невысказанного стояла между нами, и я боялась её разрушить. Боялась вызвать ту ярость, что кипела в нём под поверхностью. Но тревога о своём здоровье пересилила.
— Бранд, — тихо начала я, когда он взял у меня пустую тарелку. — Почему врач не вернулся? Что он тебе сказал такого, что ты ходишь мрачнее тучи?
Он замер, держа в руке чашку с травяным чаем. Потом медленно поставил её на поднос и поднял на меня глаза. В них не было ярости. Была усталость. И та же самая, леденящая душу озабоченность.
— Шов, — произнёс он отчётливо, но так тихо, что я едва расслышала. — Он изначально не зажил как следует. И сейчас… не заживёт.
Мои руки, лежавшие на одеяле, задрожали.
— Как… не заживёт? — прошептала я. — Но я же чувствовала себя лучше. Я…
— Тебе нужно поставить метку, Лиза, — перебил он, и его голос прозвучал жестко, без колебаний.
Я нахмурилась, не понимая.
— Я… тебе должна поставить метку?
Он покачал головой, и его взгляд стал пронзительным, впивающимся.
— Нет. Это я должен поставить метку. Тебе.
В комнате повисла напряжённая, звенящая тишина. Свят на его руках затих, будто почувствовав смену атмосферы. Воздух стал густым, тяжёлым для дыхания. В голове у меня пронеслись обрывки из постов на сайте матерей оборотней. Метка. Символ абсолютной принадлежности. И единственное, что я знала точно, выжженное в сознании страхом и чужими шёпотами: метка ставится только во время секса.
