[Не уведет, милый. Через мой порог она ее не уведет, чего бы мне это ни стоило.]
Я ничего не ответил Лавке, потому что смеялся. Смех вышел хриплым, воздух все еще весил больше положенного, но сдержаться я не мог. Аглая свела брови.
— Простите, — сказал я, выдохнув. — Я ждал чего угодно. Мести за штопор. Счета за Василису. Кары за побег, в конце концов. Это я хотя бы понял бы. Но такое… Давайте разложим по порядку, раз уж договорились говорить прямо. Пока Ася жила при вас и ваше слово имело над ней вес, она выбрала книги, а не ранги. Все, что вы делали для ее роста с восьми до шестнадцати не сработало. И вы ее бросили, сами только что сказали: перестали тратить время. Дальше восемь лет вы не делали для нее ничего. Ни письма, ни рубля, ни доброго слова через третьи руки. За эти восемь лет она сама, платя за каждый шаг здоровьем, а однажды едва не жизнью, дошла до пятого ранга. И теперь вы хотите прийти на готовое. Сломать жизнь, которую она построила без вас, и утащить ее туда, где она отказывалась колдовать даже ребенком. Взрослую женщину. Женщину, которая будет драться с вами за каждый прожитый день. И вы всерьез рассчитываете вот этими руками вылепить из нее величайшую колдунью века. — Я посмотрел ей в глаза. — Скажите честно, Аглая. Вам не приходило в голову, что за седьмой ранг вы заплатили умением понимать людей? Василису вы уже доучили по-своему. Я ее видел вблизи. Она спятила. Я думал, что это она такая сама по себе. Но теперь у меня появляется подозрение, что это вы ее до такого довели.
Только что аура была фоном, и вот весь ее вес рухнул на меня одного. Прицельно, в упор, изо всех сил седьмого ранга. Склянки на стеллажах на этот раз даже не звякнули: все, что у нее было, она собрала в один узкий поток и направила в человека у прилавка.
Я успел выдернуть из жилетного кармана перстень и надеть на палец.
Изумрудная Грань взяла на себя часть гнета, перехватила ману у самой кожи и повела мимо. Лавка влила силу, столько, что связь между нами загудела. И все равно седьмой ранг оказался едва выносим.
Я навалился на прилавок обеими руками. Дыхание пришлось брать по глотку, с боем за каждый. В плечах хрустнуло. По краям зрения поплыла темнота, пол качнулся, и я осел на колени, не отпуская прилавка.
[Милый, хватит! Позволь мне ударить! Один раз у меня выйдет, клянусь тебе!]
«Нет. Держи меня. Остальное потом».
[Ты падаешь!..]
«Значит, буду говорить с колен».
— Вот это, — выговорил я, беря воздух между словами, — и есть ответ! То, что вы сейчас делаете. Силой можно заставить человека сделать. Но заставить его кем-то стать силой нельзя. Никакой. Даже вашей.
Давление не ослабло ни на грамм. Я поднял голову. Смотреть на нее снизу вверх было тяжело, но я смотрел.
— Хотите, скажу, что будет дальше? — Пальцы на прилавке побелели, я велел им держать и продолжил. Убьете меня, заберете ее. Выучите. И первое, что она сделает, накопив сил, это придет за вами. За вами и за ковеном. Вы сами объяснили мне: колдун подготовкой перекрывает разницу в рангах. А она гений, это тоже ваши слова. — Вдох. Еще один. — Свяжете клятвами? Вы не вечны, Аглая. Колдовство умирает вместе с колдуном, и клятвы умирают с ним же. Это ваши законы, не мои. Что она сделает с вашим наследием в день, когда вас не станет? — Темнота с краев поползла к середине. — И последнее. Вам не кажется, что сильный лидер во главе ковена и та, что вынуждена слепо подчиняться из страха смерти или кары — это очень разное? Но сильная Ася возьмет ковен и повернет против вашей памяти. А сломанная не удержит его и года!
Она молчала и давила. Пол под коленями стал единственным, что я еще различал ясно. Где-то на границе сознания Лавка кричала мне, что больше не позволит, и я из последнего держал ей короткое «нет».
Давление исчезло.
Разом, целиком. Воздух хлынул в грудь, от него закружилась голова.
[Милый. Милый, ты серый весь. Я тебя грею, слышишь меня?]
«Слышу. Все, Лада. Все».
Я стоял на коленях посреди собственной лавки и дышал.
— У тебя есть предложение лучше моего?
Я поднялся. Не с первого раза: ноги держали неохотно, пришлось помочь себе прилавком. Перстень на пальце остывал.
— Есть, — сказал я. — Не трогать ее. Совсем. Оставьте ей жизнь, которую она построила, и учебу, которую она выбрала, и она продолжит бить ваши рекорды. Потому что это будет нужно для защиты ее новой жизни. — Я перевел дыхание. — И, в конце концов, прекратите играть в обиженку. Корона с вами несправедлива. Правда. Только мир несправедлив вообще со всеми. Императрицу, и ту держит собственный статус: шагу не ступить без протокола и чужих глаз. Чем больше силы, тем короче привязь, из этого правила я исключений не встречал. Людей двигает не справедливость и не обида на ее отсутствие. Людей двигают их желания и их близкие. Отнимите у Аси то и другое, и путь наверх станет вашим желанием, а не ее. В лучшем случае вы вырастите вторую себя. В худшем убьете ее, пальцем не тронув. А хотите вы не этого. Вы сами сказали, чего хотите: чтобы она вас превзошла. Тогда путь у вас один. Отойти в сторону и смотреть.
Аглая сидела неподвижно. Молчание тянулось так долго, что я успел услышать, как на улице проехала подвода.
— Гладко стелешь, — сказала она наконец. — А если весь ее разбег уже кончился? Осядет тут, при муже и огороде, замрет на пятом. Кто мне поручится, что я не получу посредственность?
— Я поручусь. — Слово вышло раньше, чем я успел его взвесить, но забирать его назад я бы не стал. — Предлагаю пари. В каком возрасте тот колдун, о котором вы говорили, взял шестой ранг?
— В двадцать девять.
— Ася возьмет шестой к двадцати восьми. Я вложу в это все, что у меня есть. Возьмет, и вы отступаетесь навсегда, без оговорок и возвратов, ведь моя правда окажется сильнее вашей. Не возьмет, приходите за мной и делайте что сочтете нужным. Прятаться и защищаться не стану.
— Ты понимаешь, что ставишь? — спросила она. — Я не конкурент с соседней улицы, Петр. Судиться будет не с кем.
— Понимаю. Потому и ставлю свою жизнь. Меньшего вы бы не приняли.
Она постояла, глядя на меня сверху вниз, благо роста ей на это хватало.
— Хорошо, я принимаю. Шестой ранг до того дня, когда ей исполнится двадцать восемь. Четыре года без малого.
Я протянул руку. Она посмотрела на мою ладонь с легким удивлением, потом подошла и пожала. Ладонь у нее оказалась сухая и горячая.
— По рукам, — сказал я.
— По рукам. — Она повела рукой, и по спине у меня прошел холод. Но она всего лишь запустила пальцы в рукав платья и потянула наружу книгу, невозможно большую для того пространства, что могло быть в рукаве.
Том в потертой коже, толщиной в две ладони. По тому, как напряглась ее кисть, весил он килограммов десять.
[Пространственный карман, милый. Колдовской, причем. Она и правда не зря считается одной из сильнейших на планете.]
— Чтобы у тебя не было соблазна думать, будто я стану мешать ей ради выигрыша. — Аглая положила том на прилавок. — Здесь все, что я наработала за сто тридцать лет. Ритуалы, выкладки, тупики с пометками, почему это тупик. Мой главный труд, второго экземпляра не существует. Отдашь Асе. Учить я ее собиралась ровно по этой книге, так что считай, что учеба началась. Откуда книга, придумаешь сам: ты явно тот еще выдумщик.
Она пошла к двери. У порога я ее окликнул:
— Не останетесь на чай?
— Вряд ли Ася обрадуется, застав меня за своим столом. — Она взялась за ручку, не оборачиваясь.
— Можете не верить, но это чувство мне знакомо: когда хочешь ребенку лучшего и не замечаешь, где переступил черту. Будь вы для нее тогда сперва матерью и лишь потом наставницей, она не ушла бы через окно. И нам с вами не о чем было бы сегодня говорить, — сказал я.
