Участь динозавров (СИ) - Мусаниф Сергей Сергеевич

— Но ведь никто еще не задержан.

— Да это просто формальность, — сказал Стас. — Основная часть работы уже проделана, осталось только точку во всем этом поставить. А мы, так сказать, только промокашку к этой точке поднесем и приложим.

— И стоило ради этого двоих оперов от их дел отрывать? — поинтересовался Леха. — Точнее, одного опера и…

— Для министерских нет дел более важных, чем прикрытие задниц, — поучающим тоном сказал Стас. — Бандитов ловят на местах, а там, наверху, все озабочены только своими кабинетами. Как не потерять тот, что есть, и заполучить тот, что пошире и попрестижнее. Тебе разве отец не рассказывал? Или в министерстве иностранных дел как-то по-другому все обстоит?

— Мы с ним на эту тему не разговаривали, — сказал Леха.

Отец в принципе был недоволен Лехиным выбором, и в последние годы их отношения были довольно натянутыми, а разговоры состояли из обычных пожеланий доброго дня (или любого другого времени суток), разговоров о погоде и состоянии здоровья ближайших родственников. Отец хотел, чтобы Леха пошел по его стопам, и был неприятно удивлен, когда отпрыск решил пойти по стопам деда.

Леха подозревал, все дело в том, что дед был гораздо успешнее отца. С поправкой на выбранные ими поприща, разумеется.

Генерал Шубин пользовался непререкаемым авторитетом даже после отставки. А отец… ну, скорее всего, посольская должность в Стамбуле была пиком его карьеры.

Леха надеялся быть достойным продолжателем дела генерала Шубина и дослужиться до генерала (это как минимум), но беседа со Стасом его немного отрезвила.

Вступать в борьбу за кабинеты у него не было никакого желания.

По крайней мере, сейчас.

Глава 13

Местным спецназом командовал майор Паша Слонов по прозвищу Хобот. Он обладал телосложением самца гориллы, а в тяжелой, покрытой огнеупорным составом броне и полном боевом обвесе больше всего напоминал Лехе вставший на дыбы танк. Когда Хобот протиснулся в штабной фургон, замаскированный под дежурную машину газовой службы, внутри сразу стало тесно.

Хобот выдохнул и поставил шлем, который он держал под мышкой, на ближайшее сиденье.

— Паша, ты не офонарел в таком виде по улице ходить? — поинтересовался Егор Лапшин, старший опер Седьмого, возглавлявший операцию по захвату. — Мы тут и так плохо стоим. Торчим, как три тополя на Плющихе.

— Нормально вы стоите, — прогудел Хобот. — Мои бойцы контролируют периметр, все подозреваемые сидят внутри, из дома только, эт самое, по нужде выходят. А вы так-то даже не на соседней улице парканулись.

Они и правда стояли не на соседней улице, а через одну. Впрочем, учитывая масштабы колхоза «Красный луч», принципиального значения это не имело.

Это ж небольшой населенный пункт в сельской местности, здесь все друг друга знают, и появление посторонних срисовывают сразу. Даже если посторонние заявляются поодиночке, а не в таком количестве, как сейчас.

Для того, чтобы избежать лишних подозрений, Лапшин договорился с газовиками и еще утром «Красный луч» был отрезан от газоснабжения, а к полудню его наводнили люди в форменной одежде газовой службы, старательно делающие вид, что ищут утечку, так что к вечеру окрашенные в цвета 04 фургоны уже достаточно примелькались, чтобы не привлекать внимание местных.

Только вот газовики не носили тяжелой брони, да и автоматы со штурмовыми винтовками им по роду службы не полагались, так что Хобот все-таки рисковал.

— Я надеюсь, что ты действительно… контролируешь, — сказал Лапшин. — Если ты мне эту операцию завалишь…

— Меньше роты не дадут, дальше фронта не пошлют, — легкомысленно прогудел Хобот. — Егор, тебе прямо сейчас покурить не надо?

— В прошлом месяце бросил.

— Ну, ты бы, эт самое, все равно вышел, — сказал Хобот. — Мне с москвичами надо бы обкашлять вопросик.

— А не подохренел ли ты в атаке, брат?

— Нет, — сказал Хобот. — По мне, так самое оно. Тебе сложно, что ли? Заодно и ноги, это самое, разомнешь.

— Совсем обалдели, — пробормотал Лапшин, но все же не без труда протиснулся мимо Хобота и потянулся к раздвижной двери.

— И молодого с собой прихвати, — сказал Хобот, кивая в сторону Артема.

— Пять минут у тебя, — буркнул Лапшин, и местные опера Седьмого покинули фургон, оставив московских оперов наедине с Хоботом.

Леха удивился, но Стас, судя по его бесстрастному выражению лица, был готов и к такому повороту событий.

— Какой вопрос? — поинтересовался он, скосив глаза на один из мониторов. Картинка на нем — ворота наблюдаемого дома и часть парковочной площадки перед ним — не претерпевала никаких изменений на протяжении вот уже второго часа.

— Я — человек прямой, — сказал Хобот.

— Комитет ценит это качество, — согласился Стас.

Но не среди своих сотрудников, отметил Леха. По крайней мере, не всех.

— У вас, оперов, свои расклады, а я просто хочу предупредить, — сказах Хобот. — У меня есть указание сегодня работать жестко.

— Мы тут вообще никто, — сказал Стас. — Как сказали, так и работай.

— Не знаю, как там у вас в Москве…

— Как и везде.

— … но у нас это означает, это самое… — Хобот замолчал, подбирая слова.

— Лазарева двухсотить, остальных — как получится, — подсказал ему Стас. — Но если ты всех тут положишь, плакать по ним никто не станет, и в комитете — в первую очередь.

— Так.

— А от меня ты чего хочешь? — спросил Стас. — Чтобы я тебе свое благословение дал, что ли?

— Я отработаю как сказано, — сказал Хобот. — Просто, эт самое, я хотел бы заранее знать, что мне за это будет.

— Медаль дадут, — сказал Стас. — А может быть, даже орден. И памятные часы с надписью. Мне-то откуда знать?

— Вы ж проверяющие из Москвы, — сказал Хобот. — А мне в моменте совсем не нужно черную метку в личное дело получить.

— Мы не проверяющие, — сказал Стас.

— Ну, официально, эт самое, я понимаю. Но если вы оцените мою работу неудовлетворительно…

— Слушай, Паша…

— Хобот.

— Ладно, пусть так, — согласился Стас. — Слушай, Хобот, мы здесь не для того, чтобы оценки вам расставлять. Я, по большому счету, сам не понимаю, на кой мы здесь нужны, но карьеру я никому точно портить не собираюсь. Сегодня у нас что, вторник? А я такое практикую исключительно по четвергам.

— Эт хорошо, — просиял Хобот. — А то от вас, москвичей, всего можно ожидать, а у меня сейчас как раз момент такой… можно сказать, переломный.

— Кому и что ты собираешься переломать на этот раз?

— Я, это самое, фигурально, — сказал Хобот. — Просто у меня назначение в столичный СОБР, и рапорт о переводе у начальства лежит…

— Москвичей никто не любит, — доверительным тоном сообщил ему Стас. — Переведешься в столицу, тебя тоже начнут не любить. На своей шкуре прочувствуешь, так сказать.

— Переживу, — сказал Хобот. — Ты же как-то держишься.

— И то правда, — сказал Стас. — Но я-то к этому с детства привык. А тебя еще и местные не любить станут. Потому что понаехали тут.

— И это переживу.

— Верю, — сказал Стас. — Удачи, счастья, здоровья, всего хорошего.

— Так что, может, еще и увидимся, эт самое, — сказал Хобот.

— Если твои бойцы сегодня операцию не завалят. Тогда, сам понимаешь.

— Мои не завалят, — сказал Хобот. — У нас все накладки выходят, только когда кто-то из ваших вмешивается и разговаривать начинает. Убедить сдаться и все такое.

По его выражению лица Лехе сразу стало понятно, как Хобот относится к данной практике. Крайне негативно относится.

— Попытка уговорить исключительно от ситуации зависит, — сказал Стас.

— Понимаю. Но убеждать, эт самое, не по нашей части. Наше дело — свинец.

В дверь коротко стукнули. Не став дожидаться ответа, Лапшин запрыгнул в фургон.

— Наговорились?

— А то ж, — сказал Хобот. — Пойду я на улицу. У вас тут душновато.

Леха еще подумал, как некомфортно должно быть Хоботу в его обмундировании. Ночи тут стояли теплые, и сам Леха отчаянно потел в легком бронежилете, надетом поверх футболки. А ведь спецназ во всем тяжелом ходит… С другой стороны, они там люди тренированные.