На золотом крыльце 5 (СИ) - Капба Евгений Адгурович

— День рождения русской водки, — мигом откликнулся я. — В нынешнюю дату, только аж в 1865 году великий Дмитрий Иванович Менделеев защитил свою знаменитую докторскую диссертацию «О соединении спирта с водою»!

Рикович шумно захлопнул папку с документами, аккуратно выключил планшет, внимательно на меня посмотрел и сказал грустным голосом:

— На этом мои полномочия — всё. Запал иссяк.

— Куда он запал? — искренне удивился я. — Что такое иссяк?

— Миха, ты хоть и высочество, но сейчас — просто заткнись, — отмахнулся легендарный сыщик. — Вот, держи теперь сам эту очень важную документацию. У нас с тобой завтра в Александровской Слободе — фильтрационные мероприятия к заседанию обеих палат Народного собора. Менталисты будут работать в режиме нон-стоп, так что таким кадром, как ты, я разбрасываться не собираюсь. Собирай манатки — и жду тебя…

— Всегда готов! — я похлопал по рюкзаку, который перебросил со спины на бок. — Я же говорил, что понятливый?

— Ушлый, понятливый и трепло просто чудовищное, — вздохнул Рикович. — Я не готов. Надо хоть пару запасных сорочек взять… И твой костюм заберем, не в этой же обдергайке в Слободу ехать!

За «обдергайку» мне стало слегка обидно. Нормальная вообще-то куртка. С самоподгоном и термоконтролем, как я люблю! А что выгляжу я в ней, как старый рыбак без удочки — так и ладно, может, этой мой принципиальный выбор. Может, я реноме себе такое хочу создать: человек из народа!

— Давай, человек из народа, забирай важную документацию, и пошли в машину… — устало проговорил Рикович. — Надо тебя как-то научить уже думать потише, а то для меня это звучит примерно так: «пшпшпш, тртртртртр ЧЕЛОВЕК ИЗ НАРОДА!!!» Что там в твоей башке творится — страшно подумать. Как вспомню себя в восемнадцать, так жуть берет, и копаться не хочется!

* * *

К моему несказанному удивлению, мы поехали в Александровскую Слободу на поезде! Скоростной «Сокол» ходил раз в сутки, конечным пунктом была Москва, но если нужно заехать в Государеву резиденцию — то что такое крюк в несколько десятков километров? Даже если для этого нужно проложить железнодорожные пути.

Рикович весь сиял: визит к Франсуазе повлиял на него животворно. Я специально сказал ему, что хочу сходить в магазин, купить кое-чего в дорогу. Ну, и потом не звонил ему, бродил туда-сюда по Димитровоградке, сходил в князь-Владимирский собор, трепался с Элькой по телефону — она уже строила планы на реставрацию Месмахеровой дачи… В общем, минут сорок у Шефа точно было, и, судя по его цветущему виду, провел он их с пользой для души и тела.

Мы сидели в удобных креслах, рядом, я — около окна. Шеф источал добродушие: любезничал с другими пассажирами, разговаривал с ними о ценах, политике, чемпионате по русской стенке, который, к сожалению, перенесли на весну, и, конечно, про авалонку, которая гадит. А я все размышлял о его словах про «громко думаешь». Доразмышлялся до первопричины — и нырнул в Библиотеку.

Нужно было обследовать стены! Если мой разум — это моя Библиотека, и куда-то наружу прорываются мысли, значит — странички, строчки, а может, и целые книжки выпадают наружу! В конце концов, пока та стена, за которой находились воспоминания о моем детстве, не рухнула, ничего такого мне никто и не говорил, никому мои «громкие» мысли не мешали — потому и начать следовало с того самого участка. Конечно, я и с менталистами тесно не общался, но тем не менее!

Ехать до Александровской Слободы нам было часа четыре, так что времени у меня имелось в распоряжении предостаточно. Я решил воспользоваться дедовским способом: взял в ящике стола свечку, щелчком пальцев поджег ее и пошел по кругу, глядя на язычок пламени. Если где-то дырка — значит, сквозит!

Все оказалось гораздо проще: мои витражные окна стояли, как выяснилось, на «проветривании»! Слона-то я и не заметил, в общем. Наверное, это было естественное состояние разума — некий минимальный обмен с окружающей ноосферой шел в фоновом режиме. И вовсе ни при чем тут была та рухнувшая перегородка, за ней вообще окон не предусматривалось. Суть заключалась в другом: я ведь мог закрывать и открывать окна и двери — по желанию! Конечно, я закрыл их наглухо.

И разомкнул веки в кресле поезда.

— Шеф, — сказал я. — А, ну-ка, о чем я думаю?

«НЕ БУДЬ ДУРНЕМ, ЖЕНИСЬ НА ФРАНСУАЗЕ!!!»

— Что? — удивился Рикович. — Ты прям сейчас стараешься четко и громко думать, что ли?

«У ИВАНА ИВАНОВИЧА ДУРАЦКАЯ БОРОДА!!!»

— Так, — он прищурился. — Как ты это сделал?

Я нырнул в Библиотеку, снова открыл окна на «проветривание», вынырнул.

«ГАЙЯСКУТУС!!!»

— Какой еще гайяскутус? — его глаза стали снова — как блюдца. — А ну, давай, рассказывай!

— Про гайяскутуса? Так это легендарный зверь у севрооамериканских уманьяр…

— Гос-с-споди Боже, Стажер, — зашипел он, потому что на нас уже стали оглядываться люди. — Ты меня сегодня действительно решил довести до точки кипения? Рассказывай, как ты научился запирать мысли?

— Окна в библиотеке закрыл, — признался я. — Они на проветривании стояли…

Рикович задумался, уперся локтями в подлокотники, положил подбородок на сцепленные в замок пальцы, явно просчитывая что-то в своей голове, а потом тихо, но решительно сказал:

— А давай попробуем залезть ко мне! Дико интересно, как выглядит всё у меня внутри башки…

Я засомневался:

— Это вам нужно будет одновременно и спать, и не спать! Я могу попробовать потащить вас с собой — к вам, но обычно для этого ведь нужно состояние расслабленности рассудка и…

— Поучи батьку детей делать! — ухмыльнулся Рикович. — Боевой транс — вот как это называется, неуч! Давай пробовать!

Я взял его за руку, положив пальцы на запястье, туда, где обычно прощупывают пульс, и спросил:

— Начинаем, Шеф?

Зрачки у него расширились, дыхание выровнялось, я почти не чувствовал сердцебиения. Он моргнул, обозначая готовность. Я закрыл глаза — и увидел его дверь. Самая обычная, металлическая, некрашеная, с белой табличкой «Личный архив И. И. Риковича».

Шеф стоял рядом со мной — фиг знает где, вне пространства и времени.

— Пошли, посмотрим, — решительно заявил он и, сделав несколько шагов вперед, взялся за ручку и отворил дверь — широко, настежь!

Я увидел покосившиеся ряды этажерок с папками — точь-в-точь такими же, как лежала у меня в рюкзаке — и с коробками, как в фильмах про полицейских, где улики хранят. И чертову кучу бумаг, которые летали в воздухе, валялись на полу, шурша у нас под ногами. А еще — здесь не работала почти половина ламп, люминесцентные светильники мигали и дребезжали. И воздух был спертый.

— Шеф, нужно прибраться, — развел руками я. — Вы ж себя загнали с таким ритмом жизни. Вон, этажерки скоро рухнут…

— И лампы надо бы поменять… А как? — почесал затылок Рикович.

— Это ваши Чертоги Разума! Тут точно есть все, что вам нужно! Где у вас лампы? — решительно спросил я.

— Наверное, на верхней полке! — он встал на цыпочки и с большим удивлением нашарил рукой несколько неоновых светильников. — Так это, и стремянка должна быть?

— И стремянка — тоже! — улыбнулся я.

— И что, прям будет результат? — он выглядел слегка растерянно.

— Вот и посмотрите, — пожал плечами я. — Давайте, вы стремянку поищите, а я пока этажерки подровняю.

И взялся за серебряные нити, которые отозвались радостным мелодичным звоном.

Глава 13

Самый страшный зверь

Мы прибирались у Риковича часа два, не меньше. И, кажется, ПХД у него в мозгах мы провели очень, очень вовремя. Все эти этажерки держались на трех вещах, без которых рухнули бы к чертовой матери. Первой скрепой было огромное черное полотнище с белой дланью, которое одним углом оказалось привязано к крюку в стене, а вторым — к опоре стеллажа. Между стеллажами оказалась растянута старинная хоругвь, как в церкви, но без изображения святых. Красная, с двуглавым орлом и надписью, стилизованной под старославянский шрифт: «МЫ РУССКИЕ, СЪ НАМИ БОГЪ». А к другой стене вся эта конструкция крепилась э-э-э-э… Верхним из нижних предметов женского гардероба — цвета фуксии, изящного фасона. Второго, наверное, размера.