Я стоял чуть позади невесты и видел, как она замерла на мгновение. Это пробило её броню — броню воина, закалённого годами изгнания и борьбы. Она думала, что её забыли. Оказалось — нет. Легенды живут дольше людей, а старики рассказывают детям о прежних временах, о князе и его супруге с огненными волосами, а также о его дочери, которая однажды вернётся забрать своё.
Княгиня подняла руку, и толпа постепенно стихла.
Ярослава подняла руку, и толпа постепенно стихла. Она молча поклонилась — глубоко, от сердца. Не как княгиня подданным, а как человек, благодарящий тех, кто не забыл. Толпа взревела с новой силой, и княгина выждала, пока крики стихнут.
— Ну что, Ярославль, — она усмехнулась, и шрам на брови дрогнул, — соскучились по рыжим?
Хохот прокатился по площади, разряжая напряжение. Кто-то выкрикнул что-то одобрительное, кто-то засвистел. Ярослава дала людям отсмеяться, а потом её лицо посерьёзнело.
— Я не умею красиво говорить. Всю жизнь больше работала мечом, чем языком. Поэтому скажу просто: это наш город. Мой и ваш. Будем строить его вместе!
Новая волна криков захлестнула площадь. Моя рука нашла её ладонь и сжала на мгновение. Княгиня не повернула головы, но пальцы ответили — коротко, благодарно. Ярослава стояла на балконе, залитая солнечным светом, с короной на огненных волосах, и выглядела по-настоящему счастливой.
Я смотрел на неё и чувствовал странное спокойствие. Справедливость восторжествовала, а рядом со мной находилась женщина, которая стоила целой армии — и через три недели станет моей женой.
* * *
Дмитрий Валерьянович Голицын стоял у окна своего кабинета в Большом Кремлёвском дворце, глядя на вечернюю Москву. В руке остывала чашка чая с бергамотом — князь забыл о ней час назад, когда пришли первые донесения из Ярославля.
Четыре княжества. Владимир, Муром, Ярославль, Кострома. Месяц назад Прохор Платонов правил лишь одним из них, теперь же контролировал территорию от Клязьмы до Волги, а его армия разгромила два превосходящих по численности войска подряд.
Голицын поставил чашку на подоконник и потёр переносицу. Смешанные чувства — так это называлось в дипломатических депешах. На деле же в груди боролись облегчение и тревога, уважение и осторожность.
Облегчение, потому что Шереметьев и Щербатов показали себя глупцами. Один десять лет плёл интриги, копил силы, строил коалиции, и в решающий момент сбежал с поля боя, бросив союзника. Другой хотя бы умер с мечом в руке, но его стратегический талант оказался равен нулю. Они сами напросились, сами развязали войну, сами получили по заслугам. Содружеству не нужны правители, которые не способны просчитать последствия своих действий.
Тревога, потому что теперь на северо-востоке появилась сила, с которой придётся считаться. Прохор стал сильнейшим князем в регионе. За месяц. Это не укладывалось ни в какие привычные схемы.
Магофон на столе зазвонил в третий раз за последний час. Голицын взглянул на экран и вздохнул — очередной князь, желающий «обсудить ситуацию». Он ответил, выслушал сбивчивые требования «выработать общую позицию» и «сдержать агрессора», задал один вопрос: «Вы готовы выставить армию?» — и получил ожидаемое мычание в ответ.
За последние два часа ему позвонили пятеро. Все говорили примерно одно и то же: Платонов опасен, нужно что-то делать, Содружество должно отреагировать. И ни один не предложил ничего конкретного. Потому что конкретное означало войну, а воевать с человеком, который только что разгромил две армии подряд, желающих не находилось.
Голицын положил магофон на стол и потёр переносицу. Историческая ирония: столетие князья Содружества верили, что агрессор всегда проигрывает. Что система сдержек и противовесов защитит любого, кто соблюдает правила. Что достаточно созвать совет, и коллективное давление остановит завоевателя. Платонов доказал обратное — дважды за месяц. Терехов напал первым и потерял Муром. Шереметьев и Щербатов объединились — и потеряли всё. Правила оказались бумагой, а сила — сталью.
* * *
В Сергиевом Посаде князь Оболенский отложил магофон и посмотрел на карту Содружества, висевшую на стене кабинета. Территории Платонова теперь занимали внушительный кусок северо-востока. Сергиев Посад граничил с ними напрямую.
— Интересные времена, — пробормотал князь. — Будь они прокляты.
Он вспомнил, как Прохор спас его город во время Гона, когда по вине психопата Веретинского Бездушные ворвались в Сергиев Посад. Платонов был опасен, непредсказуем, ломал устоявшиеся правила — и при этом оставался человеком чести. Странное сочетание.
* * *
Княгиня Разумовская сидела за рабочим столом, заваленным документами. Очки для чтения сползли на кончик носа. Новости из Ярославля не удивили её — она предугадала падение Шереметьева ещё несколько месяцев назад, когда стало известно, что узурпатор впервые попытался договориться с Платоновым и Ясей.
Варвара Алексеевна улыбнулась. Ярослава стала княгиней. Женщина на троне — это всегда хорошо. Тем более такая женщина: сильная, принципиальная, прошедшая через ад и не сломавшаяся. Теперь они обе возглавляют свои княжества. Есть о чём поговорить.
* * *
В Смоленске князь Потёмкин швырнул магофон на стол с такой силой, что треснул экран. Его лицо побагровело от ярости.
— Идиоты, — прошипел он. — Бездарные идиоты.
Шереметьев и Щербатов должны были сдержать Платонова. Связать его войной, измотать, дать время для подготовки настоящего удара. Вместо этого они умудрились проиграть за считаные дни, превратив мелкого выскочку в сильнейшего князя региона.
Теперь информационная кампания против Платонова выглядела жалко. «Владимирский тиран» только что освободил законную наследницу от узурпатора. 'Новый Чингисхан не присоединил Ярославль к своим владениям, а посадил на трон законную княгиню и объявил о династической унии — формально княжество остаётся независимым. Попробуй объясни обывателям, что это агрессия, когда со стороны выглядит как восстановление справедливости и добровольный союз равных.
* * *
В Астрахани князь Вадбольский нервно барабанил пальцами по подлокотнику кресла. Он слишком хорошо помнил визит Платонова — базальтового дракона за окном, демонстрацию абсолютной силы, унижение перед всем двором.
Теперь этот человек контролировал торговые пути по Волге. Астрахань зависела от речной торговли. Зависела от Платонова.
— Проклятье, — выдохнул князь.
* * *
В Великом Новгороде Михаил Степанович Посадник изучал биржевые сводки. Акции торговых домов обоих княжеств росли — рынок уже просчитал выгоды от объединённых торговых путей по Волге.
Посадник усмехнулся. Политика — дело князей. Деньги — дело купцов. А деньги не имеют ни совести, ни принципов. Они просто текут туда, где безопаснее и прибыльнее.
Платонов обещал развитие и выгоду. Платонов выполнял обещания. Этого достаточно.
* * *
В Новосибирске Артур Светлояров отключил экран с новостями и откинулся в кресле. Затворник редко интересовался политикой Содружества, предпочитая свои лаборатории и эксперименты.
Платонов оказался интереснее, чем он думал. Информационная кампания, которую негласно финансировал Потёмкин, не принесла результата. Прохор просто проигнорировал её и продолжил действовать, как таран.
— Любопытно, — произнёс Светлояров вслух. — Очень любопытно.
Глава 10
Ярослава спала, разметав по подушке медно-рыжие волосы. Дыхание её было ровным и глубоким — сон измотанного человека, который наконец-то позволил себе расслабиться. Последние дни выжали из неё все соки: допросы заговорщиков, бесконечные приказы, подготовка к коронации, сама церемония с её ритуалами и речами, выход к народу на балкон. Она уснула, едва коснувшись головой подушки, и даже не пошевелилась, когда я встал с кровати.
