Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

— У меня был… дух больницы, — сказал я наконец, и собственный голос показался мне чужим, надломленным. — Фамильяр. Я назвал его Фырком. Привязался ко мне с первого дня, как я попал в хирургию. Только я мог его видеть и слышать, для остальных он не существовал.

Серебряный подался вперёд, и в его глазах зажёгся огонёк интереса — профессионального, почти научного.

— Дух? Дух больницы? Откуда? Я слышал легенды, что у очень старых лечебниц появляются Хранители — сгустки энергии, порождённые страданием и исцелением, которые копятся в стенах десятилетиями. Но это считалось сказками, бабкиными байками. Я никогда не видел такого вживую, никогда не встречал достоверных свидетельств.

— Он был реальным, — я почувствовал, как голос снова дрогнул. — Более чем реальным. Разумным. Язвительным. Раздражающим до зубовного скрежета. И преданным — настолько, что…

Я замолчал, не в силах продолжать.

— Что он сделал? — спросил Серебряный тихо.

— Метнулся в канал Архивариуса. Прямо в центр окружности, откуда шла вся эта мерзость. Собрал всю свою энергию и врезался туда, как снаряд. После этого… после этого канал схлопнулся. Архивариус отступил. А Фырк…

— Исчез?

— Я больше его не чувствую. Раньше была связь между нами, я всегда знал, где он, что с ним. А теперь там пустота.

Серебряный долго молчал, глядя куда-то сквозь меня, как будто видел что-то, недоступное обычному зрению.

— Духи — странные создания, — сказал он наконец. — Я не специалист именно по ним, моя область — менталистика, работа с человеческим сознанием. Но кое-что знаю. Они не совсем живые в нашем понимании, но и не мёртвые. Они… другие. Существуют по иным законам, чем мы.

— Что это значит? — я подался вперёд, чувствуя, как в груди затеплилась какая-то безумная надежда. — Он может быть жив?

— Не знаю, — Серебряный покачал головой. — Честно — не знаю. Если он действительно пожертвовал своей энергией, чтобы разрушить канал… это могло его уничтожить полностью. Развоплотить, рассеять по пространству. Но могло и… — он помедлил, подбирая слова, — … откинуть куда-то. В какое-то другое состояние. Духи привязаны к местам, к объектам. Если твой Фырк был духом этой больницы…

— То что?

Серебряный посмотрел на меня задумчиво, и в его взгляде было что-то похожее на сочувствие.

— То он может восстановиться. Со временем. Если здание всё ещё стоит, если в нём всё ещё лечат людей, если энергия продолжает накапливаться… теоретически, он может собраться заново. Как разбитая чашка, склеенная по кусочкам.

— Теоретически, — повторил я горько.

— Теоретически, — подтвердил он. — Практически — я не знаю никого, кто бы это наблюдал воочию. Но если хочешь… у меня есть знакомые в Академии. Специалисты по тонким материям, по духам и сущностям. Могу навести справки. Узнать, есть ли способ проверить, существует ли он ещё в каком-то виде.

Я кивнул, не доверяя собственному голосу.

Серебряный встал и направился к двери, но на пороге остановился.

— Разумовский, — сказал он, не оборачиваясь. — Если твой дух действительно сделал то, что ты описываешь… если он пожертвовал собой, чтобы остановить Архивариуса и спасти тебя… то это был очень храбрый поступок. И очень редкий. Духи обычно не привязываются к людям настолько сильно. Ты, видимо, особенный.

И он вышел, оставив меня одного.

Глава 10

Я дождался, пока его шаги затихнут за поворотом, и только тогда осторожно сдвинул одеяло.

Тело отозвалось на попытку встать примерно так, как отзывается старый автомобиль на поворот ключа в зажигании зимним утром — неохотно, с жалобным скрежетом и полным неверием в то, что от него сейчас требуют ехать.

Голова закружилась сразу, стоило мне приподняться на локтях, а в глазах поплыли мутные разноцветные пятна. Ноги, когда я наконец спустил их на пол, оказались ватными и чужими — как будто кто-то заменил мои вполне работоспособные конечности на два мешка, набитых мокрым песком.

Ничего. Я бывал в состояниях и похуже. В прошлой жизни однажды отработал тридцатичасовую смену в реанимации с температурой тридцать девять и два — просто потому, что сменщик застрял в пробке, а пациенты не имели привычки умирать по расписанию.

По сравнению с тем подвигом, прогулка по больничному коридору казалась пустяком.

Теоретически.

Практически я чуть не рухнул, едва оторвав пятую точку от матраса, и был вынужден вцепиться в край койки обеими руками. Постоял так секунд десять, пережидая приступ головокружения и тошноты.

Сглотнул. Выпрямился. Моргнул, фокусируя расплывающийся мир в нечто более пригодное для навигации.

Палата была пуста. Вероника, которая дежурила у моей койки ушла. Семён, испарился.

Вставил ноги в тапочки, выпрямился, постоял мгновение, балансируя, как канатоходец, который вдруг обнаружил, что канат под ним — не канат, а мокрая верёвка. Потом сделал первый шаг. Второй. Третий. Шатаясь, но не падая.

Тишина в голове была оглушительной. Вот где раньше раздался бы возмущённый визг: «Двуногий, ты рехнулся⁈ Ты еле живой, а лезешь из койки, как какой-нибудь зомби из дурного романа! Ляг обратно! Немедленно! Или я сам тебя уложу! Ухо откушу!» — вот тут, в этом самом месте, на правом плече, где обычно материализовывался маленький синий комочек шерсти и возмущения… было пусто.

Тихо.

Так тихо, что хотелось заорать.

Я добрёл до двери и выглянул в коридор, залитый казённым дневным светом, с рядами одинаковых дверей по обе стороны. На сестринском посту, метрах в двадцати справа, сидела дежурная медсестра — пожилая женщина с кудряшками и очками на цепочке, уткнувшаяся в толстый журнал учёта.

Она сидела ко мне вполоборота и была так поглощена записями, что, казалось, мир за пределами её журнала просто перестал существовать. Медсестринский дзен. Я позавидовал — мне бы такую сосредоточенность.

Влево коридор был пуст. Совершенно. Ни души.

Сейчас или никогда.

Я выскользнул из палаты и прижался к стене, ощущая лопатками прохладу штукатурки. Двинулся влево, к лестничной клетке, стараясь ступать как можно тише. В больничных тапочках это было не так уж сложно — мягкая подошва глушила шаги, превращая меня в подобие привидения. Ирония судьбы: в этой больнице и так уже было одно привидение. Которого больше нет.

Не думать. Не сейчас.

Мимо первой палаты — тихо, дверь закрыта. Мимо второй — тоже. Мимо процедурного кабинета, из-за двери которого доносилось тихое бряканье инструментов. Мимо кладовки уборщицы с вечно приоткрытой дверью, из которой пахло хлоркой и мокрыми тряпками.

Я двигался как Фырк учил. Как он сам двигался по больнице, когда не хотел, чтобы его заметили — хотя, казалось бы, его и так никто, кроме меня, не видел. «Двуногий, — наставлял он с видом бурундука-спецназовца, — запомни: в любом коридоре есть слепые зоны. Углы, где камеры не достают. Моменты, когда медсёстры смотрят в другую сторону. Ритм у каждого этажа свой, как пульс. Если поймаешь ритм — пройдёшь незамеченным. Если нет — будешь торчать посреди коридора как…»

Как что именно, он обычно описывал долго, красочно и с использованием не менее пяти метафор, каждая абсурднее предыдущей. Бывало, увлекался настолько, что забывал, с чего начал. Я по привычке мысленно усмехнулся — и тут же осёкся, потому что усмешка провалилась в пустоту, как камень в колодец, и отзвука не последовало.

Коридор перед ординаторской.

Я замер, прижавшись к стене, потому что из-за прикрытой двери доносились голоса. Семён — его мягкий, чуть встревоженный тенор я узнал бы из тысячи. И смех. Тихий, приглушённый, но определённо женский.

Вероника? Нет, не может быть.

Хотя… зная Веронику, она вполне могла заглянуть к команде по пути и задержаться на чашку чая. Она вообще обладала удивительным даром появляться именно там, где я меньше всего ожидал её встретить.

Сердце дёрнулось и заколотилось быстрее. Если кто-нибудь из них выйдет сейчас — спалюсь. Вернут в палату, привяжут к койке, а Семён ещё и лекцию прочитает о безответственном поведении пациентов.