Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Он в последнее время освоил этот нравоучительный тон, и надо признать, получалось у него неплохо. Растёт мальчик. Скоро будет отчитывать меня с той же убедительностью, с какой я отчитывал его самого ещё месяц назад.

Я проскользнул мимо ординаторской на одном длинном выдохе, вжимаясь в стену и чувствуя себя участником какой-то абсурдной стелс-миссии.

Заведующий Диагностического центра прячется от собственных подчинённых. Что дальше? Проползу по вентиляции? Переоденусь санитаром? Надену накладные усы?

По пути к лестнице я невольно отмечал следы недавних событий. Лампа в конце коридора мигала — не ровным ритмом, а с какой-то нервной аритмией, будто у неё развилась экстрасистолия.

Профессиональная деформация: даже неисправную лампочку я мысленно диагностировал. На стене, чуть ниже подоконника, виднелась трещина, замазанная свежей шпаклёвкой — белое пятно на фоне бежевой краски, как пластырь на лице боксёра.

Плохая работа, между прочим. Дилетантская. Настоящий маляр замазал бы так, что и не заметишь, а тут — как будто ребёнок зубной пастой стену мазнул.

Дальше, у поворота к лестнице, пожилой санитар со шваброй методично оттирал тёмное пятно на линолеуме. Копоть. Или нагар. Или ещё какое-то вещественное доказательство того, что здесь недавно произошло нечто, не укладывающееся ни в один больничный протокол.

Санитар работал неспешно, основательно, с выражением лица человека, который видал на своём веку и не такое. Ментальная атака на больницу — просто ещё одна строчка в его богатой биографии. Ещё одно пятно, которое нужно оттереть.

Больница залечивала свои раны быстро. Быстрее, чем люди. Трещины штукатурили, копоть оттирали, мигающие лампы заменяли. Жизнь шла своим чередом — пациентов привозили и увозили, капельницы меняли, обходы проводили.

Ничего не изменилось. Мир не остановился. Мир даже не заметил, что произошло.

И это бесило.

Бесило тупой, ноющей злостью, которая сидела где-то под рёбрами и отказывалась рассасываться. Потому что мир должен был остановиться. Хотя бы на секунду. Хотя бы на мгновение.

Фырк заслуживал этого мгновения. Маленький, наглый, несносный дух больницы, который раздражал меня каждый день, — он заслуживал хотя бы того, чтобы мир заметил его отсутствие.

А мир не заметил. Мир оттирал копоть шваброй и менял лампочки.

Я обогнул санитара, кивнув ему мимоходом — тот кивнул в ответ, не отрываясь от своего занятия, — и вышел к лестничной клетке.

Дверь на минус первый этаж была приоткрыта. Новый замок — блестящий, явно установленный недавно — висел на петлях, не запертый. Кто-то был внизу.

Спускаться по лестнице оказалось сложнее, чем идти по коридору. Ноги, которые на ровной поверхности ещё кое-как слушались, на ступеньках превращались в желе.

Каждый шаг вниз отдавался в голове тупой пульсацией, а перила под ладонями казались единственной надёжной вещью во всей вселенной.

Я хватался за них так, как, наверное, хватаются за канат альпинисты в пургу — судорожно, побелевшими пальцами, отказываясь верить, что можно разжать хватку.

Внизу пахло озоном, от которого щипало в носу. Запах перегоревшей энергии, запах ментальных руин. Аварийное освещение работало — тусклое, красноватое, достаточное, чтобы не споткнуться, но недостаточное, чтобы чувствовать себя уютно. Хотя «уют» — это вообще не про подвал больницы. Тем более не про этот подвал. И уж тем более не сейчас.

Коридор был пуст. Тела магов спецгруппы убрали — Семён упоминал, что их эвакуировали в московский госпиталь в первые же часы после инцидента. Пол вымыт, но местами всё ещё виднелись тёмные разводы, которые не взял ни один моющий раствор. Бурые, как засохшая кровь. Или чёрные, как нагар.

Дверь изолятора была открыта настежь.

Я остановился на пороге.

Помещение было почти пустым. Койку, на которой лежал Орлов, убрали. Стены, ещё недавно покрытые трещинами и подпалинами, кто-то обработал, но не восстановил полностью — под свежим слоем краски проступали неровности и вмятины, как шрамы под тональным кремом. На потолке всё ещё виднелось тёмное пятно — след от фиолетовой окружности, которая крутилась здесь, пока Архивариус пытался нас уничтожить.

Посреди этого выпотрошенного пространства, на раскладном стуле, спиной ко мне, сидел Игнатий Серебряный.

Похоже прям от меня он пошел сюда.

И выглядел. Слишком обычно.

Просто уставший мужчина на раскладном стуле посреди пустой комнаты. В руках он держал предмет, напоминавший гибрид компаса и прибора ночного видения — какая-то конструкция из тёмного металла и кристаллов, которые мерцали приглушённым голубоватым светом. Кристаллы подрагивали, как стрелка сейсмографа.

Серебряный медленно водил прибором из стороны в сторону, не отрывая взгляда от показаний. Его повязанная рука — левая, та, что была вывихнута — лежала на колене. Бинты свежие, белоснежные.

— Так и знал, что ты припрёшься, — произнёс он, не оборачиваясь.

Голос был спокойным, даже будничным.Словно он констатировал нечто столь же неизбежное и предсказуемое, как закон гравитации. Мне почему-то стало обидно. Я-то считал свой побег из палаты если не шедевром конспирации, то хотя бы достойной попыткой.

— Иди отдыхай, упёртый, — добавил он, всё так же не поворачивая головы. — Ты ещё должен лежать и не шевелиться. Ментальная контузия — штука коварная. Полежи тихо двое суток, и, глядишь, через неделю начнёшь соображать нормально. А будешь бегать по подвалам — свалишься где-нибудь на лестнице, расколотишь свою гениальную голову, и что тогда?

— Не могу лежать, — я привалился плечом к дверному косяку, потому что ноги уже откровенно тряслись, и стоять без опоры было выше моих нынешних возможностей. Косяк оказался занозистым и жёстким, но сейчас годилась любая опора. — Мне нужно знать, Игнатий. Ты что-то нашёл?

Серебряный наконец обернулся. Выглядел он, мягко говоря, не блестяще. Окинул меня быстрым, профессионально оценивающим взглядом. Я видел, как его глаза фиксируют: бледность лица, дрожь в руках, ноги в больничных тапках на холодном бетоне, больничную рубашку, из-под которой торчат бинты. Наверное, зрелище было то ещё.

— Сядь, — сказал он тем тоном, которым обычно разговаривают с буйными больными или упрямыми детьми. Потом, видимо, решил, что «сядь» — это слишком мягко, и добавил: — Нет, серьёзно. Сядь, пока не упал.

— Ты не ответил на вопрос.

Он вздохнул. Тяжело, с присвистом, как вздыхают люди, смирившиеся с неизбежным.

— Фон грязный, — сказал он, откладывая прибор на пол рядом со стулом. Кристаллы мигнули и погасли, как будто обиделись, что их перестали использовать. — Слишком много энергии выплеснулось за короткое время. Тут было как в эпицентре ядерного взрыва — всё фонит. Стены, пол, потолок, даже воздух. Мои приборы с ума сходят, показания скачут. Пиковые значения в три раза выше нормы. Я пытаюсь отделить остаточный шум от реальных аномалий, и скажу тебе честно — это всё равно что искать одну конкретную каплю воды в океане.

Он замолчал, потёр переносицу здоровой рукой. Я ждал. Я видел по его лицу, что это ещё не всё. Что за словом «но» прячется нечто, ради чего стоило карабкаться по лестнице на трясущихся ногах.

— Но, — сказал Серебряный (а я мысленно поставил себе галочку за верный прогноз), — есть аномалии. Которые я не могу объяснить обычным остаточным фоном. Несколько точек на карте помещения, где энергетический рисунок не совпадает ни с профилем Архивариуса, ни с моим собственным профилем. Что-то третье. Другая частота, другая тональность. Как… — он пощёлкал пальцами, подбирая сравнение. — Как если бы в оркестре из двух инструментов вдруг послышалась третья мелодия.

Сердце стукнуло так, что отозвалось в висках.

— Давай я посмотрю, — сказал я. — Сонаром.

— У тебя сил нет, — Серебряный покачал головой. — Твои резервы на нуле. Ментальная контузия — это не шутка, Разумовский. Сонар требует энергии, а у тебя её столько же, сколько у выжатой тряпки — то есть ноль целых, хрен десятых. Активируешь его сейчас — свалишься без сознания. В лучшем случае. В худшем — повредишь собственные нейронные связи, и никакой Сонар тебе больше не понадобится. Потому что ты будешь овощем.