А под навесом у купели тем временем началась борьба на руках, и туда, вернувшись из зала, потянулись мы все: за столом с зеленым сукном сидел Сема.
Записался он шутки ради, положил первого соперника за секунду, второго за две, и к моему приходу дошел до финала, не вспотев. Публика вокруг стола стояла уже в три ряда.
Финальным его соперником вышел мужчина лет сорока, на голову ниже Семы, но шире в кости, с головой, переходившей в плечи будто бы без всяких промежуточных станций, и спокойными светлыми глазами. Двигался он мягко и неторопливо, как большой зверь.
— Игорь, — представился он, усаживаясь и утапливая локоть в сукно.
— Сема.
Они сцепили ладони, и распорядитель дал отмашку.
Первые секунды не происходило ничего. Совсем ничего: две руки стояли вертикально, как влитые, только по предплечьям обоих пошла мелкая дрожь, а лица медленно наливались кровью.
Потом рука Семы двинула чужую на ладонь вниз. Публика загудела. Игорь чуть повел плечом, и руки вернулись в вертикаль, постояли и пошли уже в другую сторону.
Так они и ходили: на ладонь туда, на ладонь обратно. Толпа вокруг густела с каждой минутой, набежали даже служители. Наши болели в голос. Ася командовала «Дави!». Николай пытался делать прогнозы, кто возьмет верх, постоянно меняя сторону, а Лара просто охала.
[Милый, я, конечно, в мышцах понимаю мало, но по-моему, наш крепче. Смотри, у того уже ухо красное. Это ведь что-то значит?]
Ухо у Игоря действительно горело, но тревожило меня не ухо. На третьей минуте я заметил, что Игорь перестал следить за рукой. Он смотрел Семе в лицо, спокойно и внимательно, и дышал ровнее, чем вся публика вокруг. А на четвертой, поймав момент, он коротко, всем корпусом, довернул кисть, и Семина рука легла на сукно.
Навес взорвался аплодисментами обоим. Сема потряс кистью, посмотрел на нее с легким недоумением, и первым протянул ее сопернику:
— Здорово. Как это вы в конце?
— Дыхание, — охотно объяснил Игорь, пожимая руку. — На вдохе человек всегда слабее. Годы тренировок, парень. Но жать тебе руку, между прочим, боязно: такой силы я лет десять не встречал.
Тут с Львом, стоявшим рядом со мной, что-то произошло. Он вгляделся в Игоря, открыл рот, закрыл и наконец выговорил вполголоса, но так, что услышали все:
— Позвольте. Вы же Подберезовый. Игорь Подберезовый, чемпион империи по боксу. Я вас на афише видел, в столице, вы тогда француза в третьем раунде…
— Было дело, — не стал отпираться Игорь. — Только тут я не чемпион, тут я на грязях, отдыхаю, спину лечу.
Публика, разумеется, это услышала: Подберезового обступили, и следующие полчаса он терпеливо жал руки всему курорту.
— Сема, — торжественно сказал Лев по дороге к зданию. — Ты четыре минуты держался против чемпиона империи. Ты понимаешь, что это значит?
— Ну да, — согласился Сема, думая о чем-то своем. — Сильный дядька. А ужин скоро?
* * *
Разбудил нас собачий лай.
Он ударил среди ночи, громкий, злой, из-за стены, и лаял так, что дрожал стакан на умывальнике. Варя села в кровати, прижимая одеяло:
— Откуда здесь собака? Сюда же нельзя с животными.
Я уже искал в темноте халат. Часы с тумбочки я по привычке взял тоже.
[Милый, это не собака. Слушай сам: лает четвертую минуту без единой паузы на вдох. Ни один пес так не может, дышать надо. Это механика.]
В гостиной уже собирались наши, сонные и помятые: Сема в одних штанах, Ася в наспех запахнутом халате. Следом подтянулись Николай и Лара с папильотками в волосах. Лай шел из коридора, из соседнего номера.
Там уже стучали. Двое администраторов в сюртуках колотили в дверь четырнадцатого номера, и дверь наконец открылась. На пороге стоял помятый мужчина средних лет в ночной рубахе. В глаза он никому не смотрел и держался за косяк обеими руками.
— Господа… господа, я сейчас все объясню. Это не собака. Это будильник, — говорил он.
— Какой будильник⁈ — не выдержал старший администратор.
— Я очень крепко сплю, понимаете, я на службу дважды проспал, меня едва не уволили. Вот я и заказал у мастера будильник, чтобы поднимал наверняка. Лаем. И чтобы выключить было нельзя, пока не проснешься окончательно… и разбить нельзя, я сам просил понадежнее… — Он развел руками. — Он на четыре утра заведен, по службе. Я забыл выключить. А теперь он почему-то не отключается!
— Остановите его!
— Не могу, говорю же!
Я вздохнул. Ночь все равно была испорчена, а мастер, сделавший лающий будильник, заслуживал знакомства хотя бы со своим изделием.
— Позвольте мне, — сказал я, выходя вперед. — Я артефактор. Инструмент возьму, две минуты.
Походный набор ехал со мной даже на курорт, привычка есть привычка. Я вернулся с футляром, надел перстень и вошел в четырнадцатый номер. Будильник обнаружился на комоде: латунная коробка с собачьей головой на крышке, добротная, даже красивая. Лаяла голова так, что закладывало уши.
Перстень показал внутренности лучше всякого света: контур завода перехлестнуло на сдвоенный узел, и сигнальная нить питала лай напрямую, минуя гаситель. Мастер сработал чисто, придраться не к чему, а вот владелец, похоже, однажды уронил коробку углом. Вероятно, при сборах, раз уж проявилось это по приезде на курорт. Я открыл заднюю крышку, развел нити тонким крючком и посадил каждую на свое место.
Лай оборвался на половине гавка. Тишина опустилась такая, что стало слышно, как за окном шумит залив.
Коридор встретил меня аплодисментами. Владелец будильника тряс мою руку и порывался заплатить, я отказался. Администраторы были менее лиричны к нему:
— Две тысячи рублей штрафа за нарушение покоя гостей, сударь.
— Понимаю, — покорно сказал мужчина. — Заслужил.
Расходились, зевая.
— А будильник-то хороший, — сказал Сема, уже когда мы вернулись в свои апартаменты. — Надо у мужика адрес мастера спросить. Аську по утрам добудиться невозможно, а тут…
Договорить он не успел: пинок настиг его раньше.
Понедельник прошел мирно. Утром процедуры, после обеда всей компанией снова засели в купель, в свой уже привычный закуток. Разговор тек ленивый, разомлевший, и катился бы так до самого полдника, если бы Сема не решил пошутить.
Шутка была про то, что Ася в грязи по шею смотрится… Сема еще договаривал, а я уже видел, что зря он это.
Ася не сказала ни слова. Она зачерпнула ладонью грязь, примерилась и влепила ее Семе точно в лицо, от бровей до подбородка, одним плотным шлепком.
Стало тихо. Сема сидел с серым лицом в самом буквальном смысле и медленно отплевывался. Потом из-под грязи открылся один глаз, нехорошо блеснул, и Сема ушел под поверхность целиком.
— Сема, — с подозрением сказала Ася, вглядываясь в грязь. — Сема, ты где? Не смей!..
Договорить она не успела: из глубины ее взяли за ноги и утащили вниз с коротким возмущенным писком. Купель тяжело плеснула. Через секунду Ася вынырнула, вся в грязи от макушки, нашарила рукой еще порцию грязи и швырнула наугад, не разлепив еще глаз.
Вышло скверно: заряд просвистел мимо вынырнувшего раньше нее Семы и смачно расплескался о мою грудь, запачкав брызгами лицо и очки.
Ася проморгалась, увидела, куда попала, и приготовилась извиняться. Я поднялся во весь рост, медленно, с грозным лицом, зачерпнул обеими ладонями самую большую порцию грязи, какую смог удержать, занес ее, примерился к Асе…
И, повернув руки, вывалил все это на голову Варе, сидевшей рядом.
Секунду Варя сидела неподвижно, с грязевой шапкой, сползающей на уши. Потом взвизгнула, захохотала, обеими руками смахнула шапку в мою сторону… и понеслось.
Свалка вышла всеобщая и по-своему справедливая: мужчины в девушек кидали вполсилы и с недолетом, девушки в мужчин со всей душой, хотя старались метить больше в «своих». В представителей своего пола уже без всякого снисхождения.
