Он с насмешкой фыркает.
— Весомый аргумент, не правда ли?
И тогда ноги сами поднимают меня со стула.
Я не хочу вставать, я пытаюсь всеми силами уцепиться за спинку, но мои конечности двигаются сами по себе, послушные чужой команде.
Это самое ужасное ощущение в моей жизни — быть запертой в собственном теле, как в тюрьме, и смотреть, как оно предает все, что для тебя дорого.
— Отлично, — удовлетворенно произносит Рик. — Я буду ждать тебя дома. Не задерживайся.
Я поворачиваюсь и иду. Каждый шаг отдается в душе огненной болью.
Я иду к ожидающему меня автомобилю, и люди, солнце, звуки города — все это кажется плоской декорацией.
Внутри бушевает буря отчаяния и ярости, но снаружи я всего лишь марионетка с пустым, застывшим лицом, неумолимо движущаяся к тому, чтобы разбить сердце мужчине, которого люблю.
И вместе с этим, разбить свое собственное.
Дорога до офиса мелькает как один сплошной, оглушительный кошмар.
Моя воля, зажатая в ледяные тиски, отчаянно бьется, пытаясь остановить послушное чужой воле тело. Я молюсь, чтобы случилось что угодно, лишь бы не добраться до него.
Но ноги уже несут меня по ступенькам главного входа сами, ровно и неумолимо, как заведенный механизм.
Я прохожу через приемную, не видя никого, и толкаю дверь его кабинета.
Тмаш сидит за столом, погруженный в чертежи. Услышав скрип двери, он поднимает голову, и на его лице расплывается теплая, редкая улыбка, которую он бережет только для меня.
Но она медленно сходит с его лица, уступая место настороженности, а затем и тревоге. Он видит мое лицо — застывшую холодную маску.
— Ларрин? — он откладывает карандаш. — Что-то случилось? Ты как будто призрак увидела.
Мои ноги сами подносят меня к его столу.
Внутри все кричит, умоляет, но слова, которые вырываются из моего горла, холодные, чужие и отточенные, как смертоносное лезвие.
— Я пришла сказать тебе, что ухожу. Между нами все кончено.
Воздух в кабинете застывает. Тмаш не шелохнулся, его глаза становятся пронзительными и цепкими.
— Что? — не вопрос, а низкий, опасный гул.
— Все между нами было… лишь игрой. Я обманула тебя, — продолжает мой голос, ровный и безжизненный, в то время как внутри я разрываюсь на части. — Я… использовала тебя. Для защиты. Для денег. Теперь мне это больше не нужно.У меня новый покровитель. Богаче и знатнее тебя.
Орк медленно поднимается из-за стола, что-то с грохотом падает на пол, но он, кажется, не замечает. Тмаш подходит ко мне, прихрамывая, его тяжелый взгляд прикован к моему лицу.
— Ларрин, — тихо произносит он. — Это не ты. Что произошло? Почему ты говоришь это? Тебя кто-то заставил?
В этот момент моя рука сама тянется к пальцу, к его кольцу. Пальцы скользят по холодному металлу, пытаясь снять его.
Это самое мучительное предательство, и мои собственные руки совершают его сейчас.
Хочу разрыдаться, но слезы заперты внутри. Глаза по-прежнему холодные, пустые и бесжалостные.
Тмаш резко шагает вперед. Он мягко, но неотвратимо берет мое лицо в свои ладони, заставляя меня посмотреть на него.
— Посмотри на меня, — приказывает он. — Посмотри в глаза и скажи мне, что ты не любишь меня. Скажи, что все это было ложью. Повтори.
Его темные глаза впиваются в мои, ища хоть крупицу правды, хоть искру той Ларрин, которую он знал. А я, запертая в собственном теле, смотрю на него, и из моих губ льются те же чудовищные, заученные слова:
— Я не люблю тебя, Тмаш. Это все была ложь. Я просто использовала тебя. Неужели ты не понял этого?
Я вижу, как боль искажает его черты. Вижу, как в его взгляде вспыхивает ярость, замешательство, неверие. Он сжимает мое лицо сильнее, все еще пытаясь достучаться.
А потом он неожиданно отводит взгляд, переводит его куда-то через мое плечо, на свой стол, заваленный чертежами.
Его могучее тело напрягается, челюсть сжимается так, что мне становится страшно не за себя, а за него. Тмаш отпускает мое лицо, и его огромные руки медленно опускаются.
Вот сейчас! Сейчас он должен понять!
Должен увидеть слезы, которые наконец прорываются и текут по моим щекам… Должен заметить, как дрожат мои руки. Должен почувствовать, что это не я!
Но он больше не смотрит на меня. Тмаш отворачивается и тяжело шагает к своему рабочему столу.
35. Амулет
Он стоит, отвернувшись, и его молчание для меня сейчас страшнее любого крика. Казалось, весь воздух в кабинете сгустился, заряженный его болью и яростью.
Я видела, как напряжены его плечи, как сжаты огромные кулаки.
Вот сейчас он прикажет мне уйти. И я уйду, запертая в этом чудовищном сне наяву, чтобы никогда не вернуться.
Но вместо этого он резко, почти яростно, дергает верхний ящик стола.
Его рука, сильная и уверенная, ныряет в него и извлекает оттуда… какой-то предмет.
Тмаш повернулся ко мне и я могу рассмотреть его.
Это какой-то амулет. Не изящный, как медальон Рика, а грубый, варварский на вид — клык какого-то древнего зверя, оправленный в потускневшее серебро и испещренный темными рунами, которые, казалось, впитывают сам свет.
Тмаш смотрит на него пару секунд острым сосредоточенным взглядом, будто он что-то вспоминает или проверяет.
Потом, так же резко, он шагает обратно, чтобы снова оказаться прямо передо мной.
Прежде чем я успеваю что-то понять, он хватает мою руку — ту самую, что только что пыталась снять его кольцо — и с силой вкладывает в мою ладонь холодный металл. Его собственная рука, огромная и горячая, смыкается поверх моего кулака, зажимая амулет в моей ладони так крепко, что мне даже немного больно.
Но эта боль необходимая, отрезвляющая, спасительная.
— Хорошо, — его голос звучит низко и властно.
Он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде твердая, испытующая воля.
— Теперь повтори, Ларрин. Скажи мне еще раз, что все это была ложь.
И в тот же миг… что-то лопается внутри.
Ледяные тиски, сжимавшие мою волю, с грохотом размыкаются.
То липкое, чуждое присутствие внутри испаряется, словно его и не было. Ко мне возвращается контроль над собственным телом, стремительной, оглушительной волной.
И первое, что это тело делает, — захлебывается рыданием.
Слезы, которые я не могла пролить, хлещут водопадом, горячие и отчаянные.
Я задыхаюсь, пытаясь говорить, но вместо слов из горла вырываются лишь надрывные, хриплые звуки. Я вся дрожу, бьюсь в ознобе, едва удерживаясь на ногах.
— Тмаш… — наконец выдыхаю я, и мой голос срывается, полный остатков ужаса и облегчения. — Я… я не… это не я… он… Рик… заставил… магия…
И мне хочется рассказать все более подробно и четко, но сейчас я просто не могу этого сделать. Эмоции нахлестывают беспощадным водопадом и мне сложно вообще что-то говорить.
Но Тмаш ничего спрашивает. Не требует подробных объяснений. Он просто обхватывает меня своими мощными руками, прижимает к своей груди так крепко, что кажется, он хочет вобрать меня в себя, спрятать от всего мира.
Одной рукой он все еще сжимает мой кулак с амулетом, а другой прижимает мою голову к своей груди.
— Тише, — низко рокочет у меня над ухом. — Тише, любовь моя. Я знал. Я понял. Все хорошо. Я здесь. Никому не отдам тебя. Никогда…
Я вцепляюсь в него, всхлипывая, трясясь в лихорадочном ознобе, и он просто держит меня. Не отпускает. И пока его сила и тепло согревают мое промерзшее тело, до меня медленно доходит: он знал.
Он почувствовал подмену! И он нашел способ ее сломать. Этот грубый, варварский амулет… что бы это ни было, он спас меня.
Когда мои рыдания, наконец, стихают, сменяясь прерывистыми всхлипами, Тмаш начинает действовать быстро и методично, словно собирает сложный механизм.
Он аккуратно разжимает мои пальцы, забирает амулет, затем снимает с собственной шеи простую, но прочную серебряную цепочку. Продев в нее клык с рунами, он снова наклоняется ко мне.
