Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Фролов Андрей

– Ну что, господин Харитонов, – многозначительно поинтересовался он, – покатимся навстречу настоящим приключениям, удивительным и непостижимым никому, кроме нас?! Не стану скрывать, душа моя ликует в предвкушении. Убежден, предприятие сие будет ярким и, смею надеяться, также скоротечным и необременительным.

Илья деловито пересчитал багаж в решетчатом отделении за тентом, забрался следом и умостил саквояж на коленях.

– Приложу все усилия, ваше сиятельство, – он почтительно склонил голову, отчего белая серьга качнулась. – Дозволите нескромный вопрос?

– Несомненно.

– Вы готовы? Все как было оговорено?

– Все как было оговорено, – решительно кивнул Андрей. – А затем расходимся персональными галсами.

– Отрадно слышать. В таком случае находим, забираем и уезжаем.

Граф задумчиво куснул губу.

– Также, безусловно, решив вопрос с наследованием…

– Разумеется.

На лице Протасова снова возникла шаловливая улыбка.

– Но приключения все же обещаете?

Теперь Харитонов не сдержался, улыбнулся, пусть и не очень широко.

– Всенепременно, граф. Как вы и изволили выразиться, скоротечные, необременительные и со скорым отъездом из пыльной сибирской столицы.

– Едемте! – Протасов пристукнул тростью, и ванька принял это за распоряжение чуть щелкнуть вожжами. – Однако же, право слово, здесь чертовски зябко, и я виню себя, что спрятал шарф…

– О, – задумчиво протянул Илья, не переставая внимательно оценивать многочисленную публику у края поля и подъезжающих к станциям карет, – уверяю вас, что сибирская весна еще даст о себе знать.

– Друг мой, – теперь в голосе Протасова слышалась капризная просьба, – молю, напомните мне отныне одеваться потеплее!

Ландолет покатил, извозчик беззлобно переругнулся с коллегами, вывернул на свободное место и направил пару лошадок в примеченную брешь среди столпотворения людей, колясок и животных.

Андрей осматривался с интересом и охотой, Илья – спокойнее, лишь редкими кивками поддерживая энтузиазм графа и время от времени потирая висок. Он казался задумчивым и сонным, но по-настоящему поверить в это смог бы лишь весьма малознакомый с ним человек…

Менее чем через километр коляска выкатила на добротную брусчатку, причем плотную, малотряскую. Приготовившийся к болтанке Протасов авансом сморщился в предвкушении неприятного, но уже через минуту с интересом взглянул на заднее колесо.

– Современнейшие рессоры у портового ваньки? – с недоверием осведомился он, и Харитонов молча кивнул. – Подумать только… что ж, друг мой, вынужден начать кампанию по признанию – пока столица производит на меня внушительное впечатление сосредоточия самых передовых технологий!

– Мне кажется, граф, – с тонкой улыбкой ответил Илья, – что в этом вам еще предстоит убедиться неоднократно.

С параллельной тракту дороги, самой простой, самотоптанной и земляной, понесло пылью, и Протасов прикрыл лицо платком. Выглянул, хмыкнул. Там текущие мерным стадом в сторону Ново-Петербурга с запада надвигались группы людей – где по пять – десять человек, а где и до полусотни.

Одеты странники были разношерстно, вид и нацию имели самые разнообразные. И лишь взгляды горящих, устремленных к шпилям далекого Клавдия глаз были схожи – воодушевленные, едва ли не чахоточные.

– Это что же, господин Харитонов, паломники?

– Именно, ваше сиятельство. Со всего, осмелюсь предположить, мира.

– Подумать только… – Протасов нахмурился над прижатым платком. – И каким образом на них хватает сил и мощностей?

– Каждый Дом столицы связан с Дарами системой современнейших подземных и даже подречных коммуникаций, ваше сиятельство. А еще не забывайте про службу транспортации, коей в пределах одного города работать вполне сподручно.

Андрей Константинович покивал, еще раз окинул взглядом толпы, подступающие к городу, будто дружелюбное иго; пробормотал что-то невразумительное, но с одобрением.

Буквально через четверть часа необрамленный Толмачевский тракт совершенно магическим образом переплавился в полноценную городскую улицу. Брусчатку еще более высокого качества обступили огородные избы и двухэтажные срубы, затем улица заложила широкий крюк, с севера огибая Западную фортецию. Дальше за бортом ландолета показались фабрики и кирпичные дома.

Прибавилось публики и на самой проезжей части – навстречу портовой коляске устремлялись кареты, фаэтоны, брички и повозки, а однажды даже обогнали мотоциклет и моторизованный экипаж с двумя мужчинами в салоне. Стало шумно, вновь пыльно; под тент с бывшими пассажирами «Основательного» врывалось все больше городского гама.

Ванька свернул на Татарский проспект, и Протасов снова многозначительно покивал. Илья, по-прежнему чуть менее восхищенный, тоже вертел головой, пусть и не так живо.

За годы отсутствия графа изменились даже окраины. На месте изб встали трех- и четырехэтажные дома, их подпирали средней респектабельности особняки, а за линиями жилых построек вскинулись в небо трубы промышленных предприятий. Дышать стало еще тяжелее, но Андрей спрятал платок – к столичному воздуху приходилось привыкать.

Чем глубже ландолет въезжал в город, тем шире становились улицы, пусть и изрядно запыленные, тем больше появлялось фонарных столбов, причем почти повсюду с электрическими лампами.

Архитектурные стили Европы и Азии сшибались в постройках, будто бурбон и вермут. На первый взгляд – совершенно несочетаемые, на пробу и вкус – отменно гармоничные. Базальтовые портики и колонны мирно соседствовали с деревянными китайскими арками на входах в парки или курносо-вздернутыми уголками крыш.

Единственное, что роднило столь противоречивые смешения, – многочисленные маскароны-черепа и прочая некрофамилианская тематика, изобильно представленная на большинстве фасадов.

Харитонов проследил за взглядом Протасова. Придвинулся, подбородком указал куда-то вовне, то ли на пешеходов, то ли на постройки.

– Если память юности подводит вас, любезный граф, обождите еще десять-двадцать минут, и Ново-Петербург явит вам истинную мощь своей архитектуры, – совершенно серьезно сказал он, и Андрей в предвкушении поерзал.

Впрочем, тут же прокомментировал с легким удивлением:

– Повсюду, тотально повсюду… не многовато ли?

Он сделал неопределенный жест, но Илья без труда догадался, о чем речь.

Черепа, как голые, так и обрамленные венками и розами, каменные и деревянные, глиняные, лепные и отлитые из бронзы, провожали их со стен особняков прицелами пустых глазниц. Кроме черепов и скелетов, в настенной орнаментике хватало также венков, цветов и элементов, в которых угадывались стилизованные кости.

– Для русского, в особенности сибиряка, Смерть – преданная союзница и надежная подруга, – негромко пояснил Илья и бережно прикоснулся к серьге. – А избыток образов? Предположу, что столичное положение обязывает. Но вы скоро привыкнете. Заново.

– Надеюсь, – улыбнулся Протасов, но теперь чуть более натянуто. – Однако, знаете ли, я в памяти своей представлял город чуть менее… азиатским?

Харитонов, казалось, подобной ремарки ждал.

– Все так, восточного ветра на этих улицах теперь более чем в избытке, граф, – он кивнул и почтительно пояснил, не переставая с обманчивым равнодушием рассматривать пешеходов за бортом коляски: – Все еще превалирующая романизация архитектуры объясняется довольно просто – ей Россия обязана целой армии ученых мужей, в свое время тайно или открыто привезенных Петром Алексеевичем в Сибирь.

Протасов покосился на компаньона, но комментировать пока не стал. Предоставил продолжать, и долго ожидать не пришлось.

– Вы, Андрей Константинович, просто не представляете, как много их тут было в начале восемнадцатого столетия… Вот вам и доминирующая стилистика. Но азиаты… Общепринято считать, что узкоглазый дракон слишком долго выжидал. Не доверял русским таинствам. До тех пор, пока самые скептически настроенные из них на собственном опыте не убедились в нашей правдивости и искренности.